Макс Фабер зажмурился, но черно-белые лица не исчезали. Они плясали у него под веками. Истеричные, восторженные. А потом сквозь шум проектора пробился первый звук.

Тихий, далекий.

— Зиг…

Фабер резко открыл глаза. В комнате никого не было. Только пыль танцевала в луче проектора.

— …Хайль! — донеслось уже четче, будто из-за стены.

Он с силой потерел лицо ладонями. «Нервы, — сказал он себе. — Просто нервы. Надо выйти на воздух».

Через час он уже стоял перед Рейхстагом, подняв зеленый зонт над головой собравшейся группы туристов. Мужчина в тёмно-синей ветровке был худым, чуть сутулым, с усталым взглядом из-под очков в тонкой оправе. На вид ему можно было дать лет сорок. Но взгляд — старше. Выцветший. Волосы, когда-то тёмные, были густо испещрены сединой у висков, словно мысли буквально выедали из него цвет.

— Добро пожаловать в тур «Тени истории», — его голос был ровным, без эмоций, как зачитанный протокол. — За три часа пройдем около пяти километров. От символа современной Германии к призракам её прошлого. Пожалуйста, следите за зонтом.

Он указал зонтом на стеклянный купол.

— Стекло и сталь. Работа Нормана Фостера, 1999 год. Символ прозрачности власти после объединения. — В его голосе прозвучала чуть слышная, горькая нота. — Теперь сюда водят экскурсии на хинди и путунхуа. Иногда кажется, что настоящих берлинцев здесь меньше, чем туристов из Азии.

Он сделал паузу, дав группе осмотреться.

— Но само здание — наша старая боль. Здесь в 1933 году горел Рейхстаг. Что дало нацистам повод для чрезвычайных полномочий. А в 1945-м советские солдатики оставляли на стенах надписи. Граффити, которые мы сохранили. Немцы до сих пор спорят — убирать их как память о враге или оставить как свидетельство. Если подняться внутрь — видно, как работают те, кто сидит внизу. Прозрачность вместо тайн.

Потом он повёл их к Бранденбургским воротам. Речь лилась отрепетированным, безжизненным монологом.

— Квадрига наверху — копия. Наполеон увез оригинал в Париж в 1806-м. После разгрома прусской армии. Вернули в 1814-м. Для нас это не просто трофей. Это символ унижения и последующего возрождения. Во время войны она была полностью уничтожена.

Он обвел взглядом площадь, где толпились люди с селфи-палками.

— В конце 1950-х её восстановили по сохранившимся эскизам, но из-за возведения Берлинской стены в 1961 году она оказалась в пограничной зоне. За колючей проволокой, разделяя нацию. Когда их открыли вновь в 1989-м, люди плакали.

— Можете сделать селфи. Отсюда наиболее выигрышные виды. — Его взгляд скользнул по разноязычной толпе, и в нём мелькнула тень презрения. — Раньше здесь маршировали. Пусть и по темным причинам. Но это было наше. Немецкое. А теперь… мировой базар. Фотографируйтесь. У вас есть несколько минут.

Он замолк. Его взгляд словно устремлялся сквозь время, туда, где прусские солдаты хоронили своих павших.

Он повел группу дальше, к мемориалу. Голос вновь стал безразличным.

— Мемориал памяти убитых евреев Европы. 2711 бетонных стел. Мы десятилетиями спорили. Достойны ли мы, немцы, такого памятника в центре столицы. Не слишком ли абстрактно? Не кощунственно ли детям бегать между этих плит? Но он стоит. И это наш долг — помнить. Тишина, пожалуйста.

Он остановился у входа, дав группе время, достал бутылку с водой, отпил. Взгляд его скользнул по серым плитам, но не задержался, будто обжигаясь.

— Вернемся на Унтер-ден-Линден.

Он кивнул направо.

— Справа — посольство РФ. До 1918 года — посольство Российской империи. Немцы смотрят на него порой с тревогой. История, увы, иногда возвращается. — «А мы, немцы, всё пытаемся каяться и каяться, пока другие пишут историю заново», — промелькнуло у него в голове.

Он повёл группу дальше. Зонтик плыл над головами, как знамя уставшего полка.

— Дальше — Берлинская государственная опера. Основана Фридрихом Великим. Её бомбили. Восстанавливали. Она пережила всех кайзеров и вождей. Для многих берлинцев это символ того, что культура переживает политику. Но билеты дороги. Простой немец ходит сюда редко.

— Слева — Немецкий исторический музей. Здание бывшего арсенала, 1706 год. Для нас это место памяти о двух диктатурах. При нацистах здесь была выставка «Вечный рейх». При ГДР — Музей немецкой истории, где прославляли социализм. Сейчас пытаемся показать всю нашу сложную историю. Без прикрас. Это трудно.

Он перевел группу на Музейный остров.

— Слева Пергамский музей. Строился с 1910 по 1930 год. Эти колоссы — Пергамский алтарь, ворота Иштар — привезены сюда в эпоху, когда немецкая археология была лучшей в мире. Сегодня смотрим на них с гордостью, но и с вопросом: не трофеи ли это колониальной эпохи? Греция требует назад фриз Пергамского алтаря. Споры не утихают.

Путь лежал к стройплощадке, уже успевшей превратиться в новый дворец.

— Справа Берлинский дворец. Резиденция королей. Снесён правительством ГДР в 1950-м. Как символ прусского милитаризма. Для восточных немцев — победа над старым режимом. Для западных — варварство. Сейчас построили копию — «Гумбольдт-форум». И снова спорим: зачем возрождать призраков прошлого? Может, лучше было оставить парк?

Он усмехнулся про себя.

— Стоимость — более миллиарда евро. Каждый немец знает эту цифру. И имеет о ней мнение. — «Миллиард, чтобы построить призрак, — с горькой иронией подумал он. — Мы умеем тратить деньги на памятники прошлому, но разучились создавать великое в настоящем».

Когда группа вернулась, он кивнул.

— Теперь воспользуемся автобусом. За 15 минут он довезёт нас от сердца города к его недавнему шраму.

По дороге он молчал. Глядел в окно на мелькавшие неоновые вывески. Выйдя у Остбанхофа, повёл группу к остаткам стены.

— Галерея East Side. Её длина — 1316 метров, самая длинная в мире художественная галерея под открытым небом. 106 картин, 118 художников из 21 страны. Кто-то из восточных немцев ностальгирует по той жизни. Кто-то проклинает. Западные до сих пор платят «налог солидарности» на восстановление Востока. Эта Стена до сих пор в наших головах.

Он опустил зонтик.

— На этом экскурсия завершена. Спасибо.

Раздав визитки, он пошёл прочь. Шёл сутулясь, и его силуэт быстро терялся в вечерней толпе. Возле вокзала его окликнули на ломаном немецком, спрашивая дорогу. Он, не глядя, махнул рукой и ускорил шаг.

«Великая Германия, — с горьким уколом пронеслось в голове. — Страна поэтов и мыслителей. Теперь её главный экспорт — чувство вины. А главное население — те, кто приезжает эту вину эксплуатировать. Мы так боимся своего прошлого, что у нас не осталось будущего».

Он зашагал быстрее, вжимаясь в темноту переулков.

«Мы построили идеальное, удобное, толерантное общество на руинах своей идентичности. И самое ужасное, что я, копаясь в прошлом, понимаю — та сила, та воля, что двигала этой нацией, была чудовищна. Но она была. А теперь… тишина. Тишина склепов. И бесконечные толпы, для которых Бисмарк и Гёте — просто странные слова на вывесках».

Фабер захлопнул дверь квартиры. Бросил ключи в металлическую чашу на тумбе. Звон отозвался в пустоте. Он не включал свет. Прошёл в гостиную, ощупью найдя знакомый путь между стульями и книжными стопками.