Его провели на второй этаж, в угловую комнату. Два высоких окна: одно выходило на геометрическую строгость парка, другое — на ту самую поляну с прудом. На кровати с высокой, тёмной спинкой уже были разложены снежной белизны полотенца. Всё было чисто, тихо и совершенно, угрожающе неподвижно. Не было пылинки, не было звука.

Фоглер замер у двери, став её частью.

— Ужин подадут в 19:00, завтрак будет в 8:30. Баронесса просила передать, что будет рада видеть вас за столом, если вы чувствуете себя достаточно отдохнувшим. Если вам что-то потребуется — я нахожусь в кабинете внизу, у лестницы.

Он вышел. Дверь закрылась беззвучно, но окончательно. Фабер остался один. Он медленно подошёл к окну, выходящему на пруд. Утки по-прежнему плавали по своему бессмысленному кругу, время от времени погружая клювы в тёмную воду. Солнце освещало поляну золотистым, неестественно красивым светом. Всё было мирно, тихо, совершенно.

Он положил ладони на прохладный, отполированный до зеркальности дуб подоконника и стоял так, не в силах оторвать взгляд. Это была не картина покоя. Это была первая, безупречно выполненная страница его нового досье — иллюстрация под названием «Идиллия». Граница его мира отныне проходила не по забору, а по краю этой идеальной, отравляющей сознание картинки.

5 июля 1935 г, утро перед завтраком

На следующее утро после прибытия Фабера его новый порядок нарушил стук в дверь — не вежливый, а чёткий и властный, отбитый костяшками, а не подушечками пальцев. Фабер к этому моменту уже привел себя в порядок после сна, оделся.

— Войдите.

Дверь открылась. На пороге стояла не горничная и не Фоглер. Перед ним была молодая женщина в форме. Его взгляд мгновенно начал сканировать её форму, классифицировать, сравнивать с музейными фотографиями и плохо оцифрованными архивами.

Серо-голубой китель — цвет SS-Gefolge, вспомогательной службы. Но всё было не так. Форма сидела на ней не как мешок, как он видел на снимках телефонисток, а была безупречно подогнана, подчёркивая фигуру. Ткань — качественная шерсть, не бумажный ширпотреб. Четыре пуговицы из коричневой роговидной массы. Из-под кителя аккуратно выглядывал идеально отглаженный воротничок белой блузки. Ни галстука, ни броши. Но выглядело дорого. Элитно.

И у неё была не фигура девушки из «Glaube und Schönheit» («Вера и Красота») с её культом хрупкой грации. У неё были крепкие, плавные линии — развитые плечи гимнастки или пловчихи, заметная грудь под точным кроем кителя, широкие для женщины, но не тяжёлые бёдра. Это была сила, сознательная и тренированная, а не декоративная стройность. Сила не для красоты, а для функциональности.

И серебряный кант по краю воротника и обшлагам. Вот оно, — мелькнуло у Фабера. Кант. В системе СС это был знак руководящего состава вспомогательных подразделений. Не рядовой персонал. На левом рукаве, чуть ниже плеча, была пришита овальная чёрная нашивка с серебристым кантом. На ней — руны СС, не штампованные, а вышитые серебристой нитью. А потом его взгляд упал на манжетную ленту на левом рукаве. Чёрный искусственный шёлк, серебристая кайма, готическая вышивка: «SS-Helferinnenschule Obernhaim».

Мозг, натренированный на поиск связей, выдал мгновенный, холодный анализ. Обернхайм. Не просто школа. Учебный заведение СС высшего уровня. В его памяти всплыли обрывки: послевоенные отчёты, мемуары, где это название мелькало. Не курсы машинописи. Фабрика администраторш, руководительниц вспомогательного персонала для самых секретных объектов СС. Кузница «интеллектуальной элиты» чёрного ордена. Если она оттуда, то она совсем не телефонистка. Скорее её учили думать, а не обслуживать. Учили читать людей, а не бумаги. Учили контролировать, а не подчиняться.

Её лицо завершало образ: образцово-арийское, словно со страницы расового пособия. Светлые, почти льняные волосы, убранные в тугой, не позволяющий ни одной прядке выбиться пучок. Высокие скулы, прямой, почти хищный нос. Глаза — холодного серо-стального цвета, без единого тёплого блика. Они смотрели на него не как на человека, а как на объект, субъект, задачу. Она была чуть выше его, и это ощущалось сразу — не только из-за роста, но из-за той лёгкой, едва уловимой надменности в расправленных плечах и посадке головы, которую не скрывала даже безупречная выправка.

— Гауптштурмфюрер Фабер, — произнесла она. Голос был ровным, чистым, лишённым каких-либо эмоциональных модуляций — ни дружелюбия, ни угрозы. Просто голос. — Меня зовут SS-Helferin Хельга фон Штайн. Для целей нашего взаимодействия вы можете считать меня равной по служебному положению унтерштурмфюреру. Я отвечаю за соблюдение вашего режима и вашу безопасность.

Фабер отметил про себя каждый слой этой короткой речи. Дерзость. «Для целей нашего взаимодействия» — это не уставная формула, это произвол, облечённый в канцелярит. «Можете считать» — значит, на самом деле не является, но система наделила её этой временной, ситуативной властью. Властью над ним. Её дворянская частица «фон» (вторая метка элитарности) и эта мнимая лейтенантская должность создавали двойную маскировку, за которой скрывалась простая суть — надзиратель-аналитик, тюремщик с докторской степенью в манипуляции.

— Приятно познакомиться, унтерштурмфюрерин, — ответил Фабер, оставаясь на месте. Он намеренно использовал это обращение, тонко и язвительно признавая навязанные ею правила игры. — «Режим»? Я полагал, я здесь отдыхаю.

— Именно поэтому режим важен, — парировала она, не меняя выражения лица. — Прогулки в парке, гимнастика для поддержания формы, регулярное питание. Беспорядок в распорядке дня вредит восстановлению. Это указания врача.

«Врача из гестапо», — мысленно закончил Фабер. Его взгляд скользнул ниже. Её руки были втянуты вдоль швов, но он успел заметить. Пальцы длинные, но не утончённые. На костяшках правой руки — едва заметные, заживающие ссадины и лёгкая краснота. Не от садовых работ. Скорее, от ударов. По манекену? По мешку? Или её учили основам рукопашного боя и задержания? Её задача была не просто присматривать. Она была готова физически контролировать. Её женственность, её аристократизм — это не слабость. Это камуфляж. Самый опасный вид.

И её движения! Когда она вошла и встала, её осанка и поворот корпуса были неестественно плавными, отточенными. Это не танцы из BDM. Это спорт высокого класса. Лёгкая атлетика? Нет, слишком плавно. Фигурное катание. Там учатся так двигаться — мощно, но без видимого усилия, с идеальным балансом. Это была грация, под которой чувствовалась калёная сталь и железная дисциплина сотен часов тренировок.

— Я понимаю, — сухо сказал он, давая понять, что игра понята. — Буду соблюдать.

— Первая прогулка назначена на одиннадцать, — констатировала Хельга, словно отмечая галочку в невидимом протоколе. — Я зайду за вами. До встречи, гауптштурмфюрер.

Она развернулась с той же тренированной, почти бесшумной плавностью и вышла, намеренно оставив дверь открытой — ещё один тест, мелкий знак, что приватность здесь иллюзия. Фабер медленно подошёл и закрыл её. Он облокотился лбом о прохладную древесину косяка.

Теперь картина была полной. У него было два тюремщика — Фоглер и Хельга фон Штайн. И самый тревожный вывод, который он сделал: система отнесла его к категории ценных, но потенциально опасных активов, для контроля над которыми недостаточно караула с собаками. Для него требовался специалист такого уровня. Выпускница Обернхайма. Это был и комплимент, и приговор.

5 июля 1935 г., 8:30, там же.

Стол накрыли в маленькой угловой комнате с видом на пруд. Утренний солнечный свет падал на скатерть, на серебряные приборы, на белую фарфоровую чашку.

Фабер сел. Перед ним лежала розетка со сливочным маслом. Настоящим. Цвет был глубокий, желтовато-кремовый. Он отрезал ножом квадратик, положил на ещё тёплый ломтик булки. Консистенция была плотной, но не твёрдой. Он откусил. Вкус заполнил рот — чистый, жирный, с едва уловимым ореховым оттенком. Он давно не ел настоящего масла. В его времени это был просто продукт в холодильнике. Здесь, сейчас, это было событие.