Три метра. Юлиус выхватил пистолет. Не было ненависти в этот миг. Был только леденящий, абсолютный вакуум в голове и одна команда: сделать. Он прицелился в спину, в область чуть ниже левой лопатки. Пальцы сами нажали на спуск.

Грохот выстрела, гулкий и резкий, разорвал вечерний покой. Фабер дёрнулся, как от сильного толчка в спину. На его шинели мгновенно расползлось тёмное, мокрое пятно. Он не закричал. Лишь издал короткий, удивлённый выдох. Его ноги подкосились, и он тяжело рухнул на мостовую, лицом к холодному камню.

Он не потерял сознание сразу. Лёжа на боку, он увидел мелькающие чёрные сапоги Хельги. Услышал второй выстрел, потом третий, четвёртый — частые, меткие, без пауз. Увидел, как в нескольких метрах от него падает тёмная фигура в пальто рядом с велосипедом.

Потом темнота накрыла его с головой.

Хельга фон Штайн стояла, расставив ноги, двумя руками сжимая свой служебный «Вальтер». Дым струйкой вился из дула. Её лицо было белым, как бумага, но абсолютно спокойным. Она не сводила глаз с тела молодого человека, которое уже не двигалось. Потом, не опуская оружия, она резким движением головы оглядела площадь. На ней уже не было ни души — первые выстрелы разогнали редких прохожих. Только вдалеке, у начала бульвара, показались бегущие фигуры в полицейской форме.

Она наклонилась к Фаберу. Его глаза были закрыты, дыхание поверхностное и хриплое. Кровь продолжала растекаться по камню. Она расстегнула его шинель и китель, нащупала место ранения, с силой прижала к нему сложенный платок из собственного кармана.

— Живи, — произнесла она тихо, но чётко, в самое его ухо. — Ты должен жить. Это приказ.

Полиция прибыла через две минуты. Всё было ясно как день: попытка покушения на офицера СС, офицер тяжело ранен, его сопровождающая ликвидировала нападавшего. На месте стреляли только двое: убитый еврей-дантист и обершарфюрер СС фон Штайн. Велосипед, пистолет «Вальтер РР» с одной стреляной гильзой в патроннике, документы на имя Юлиуса Айзенберга. Обычное дело.

Но вот место покушения… Бранденбургские ворота. Символ. Йозеф Геббельс, когда ему доложили, пришёл в неподдельный восторг. Это было лучше любой инсценировки. Еврей стреляет в творца «национального прибора» у самого сердца имперской Германии. Поэтично. Идеально для завтрашних газет. «Последний выпад отступающего врага», «молния возмездия истинных патриотов». Он уже видел заголовки. Состояние Фабера его не волновало: выживет — ну что ж, повезло, не выживет — ещё лучше, будет мучеником. Символом.

Фабер очнулся через сутки. Сперва было только белое — потолок, стены, запах карболки и эфира. Потом пришла боль — тупая, разлитая по всей левой половине груди и спины. Он попытался пошевельнуться и услышал свой собственный стон.

В дверном проёме появилась фигура в полицейской форме. Увидев открытые глаза Фабера, полицейский молча развернулся и исчез.

Минут через двадцать в палату вошёл Генрих Мюллер. Он был в гражданском — тёмном костюме и пальто, но его осанка и взгляд выдавали в нём военного. Он подошёл к кровати, бегло оглядел Фабера и сел на единственный стул.

— Ну и делаете вы нам работу, гауптштурмфюрер, — произнёс он без предисловий, голосом ровным, без упрёка, но и без сочувствия. — Легко отделались. Пуля прошла навылет, чуть ниже лёгкого, не задев ничего жизненно важного. Врачи говорят, через месяц будете как новенький. Если, конечно, не заразитесь чем-нибудь в этой больнице.

Фабер молчал. Ему было тяжело говорить.

— Нападавший — Юлиус Айзенберг, зубной врач. Еврей, разумеется, — Мюллер достал блокнот. — Мотивы очевидны. Вы — символ. Символ новой Германии, которая возвращает своё. Он — представитель старого мира, который теряет всё. Примитивно, но объяснимо. Ваша спутница действовала чётко и правильно. Она уже дала показания.

Мюллер посмотрел на Фабера изучающе.

— Но есть нюансы. Пистолет Айзенберга. Стрелял ли он из него раньше? Нет. Откуда у него данные о ваших маршрутах? Неизвестно. Он действовал в одиночку, это ясно. Но… слишком чисто. Слишком символично. Как будто ему подсказали. Идею. Возможность.

Он сделал паузу, давая Фаберу понять.

— Ваш конфликт с доктором Рюдигером из «Аненербе» известен. Его неделя в Дахау тоже. После этого он стал очень… осторожен. И очень испуган. Слишком испуган. Вы не думали, что страх может принимать странные формы? Например, желание устранить конкурента, даже того, кто уже в опале, руками третьих лиц? Есть такие предположения. Без доказательств.

Фабер закрыл глаза. В голове пронеслись обрывки: Рюдигер в кабинете, его доносы, его ненависть, замаскированная под научный спор.

— Нет… доказательств, — с трудом выговорил он.

— Разумеется, нет, — согласился Мюллер. — Сам дантист мёртв. Его семья уже арестована по подозрению в соучастии, но они ничего не знают. Дело будет закрыто как акт индивидуального политического террора. Геббельс уже поёт дифирамбы вашему героизму и коварству врага. Искать сложные схемы никто не будет. Система не любит лишних вопросов к своим исправным шестерёнкам.

Мюллер встал.

— Но я-то задаюсь вопросами. И вам советую быть осторожнее. Вы нужны системе живым. Пока вы полезны. Но ваши личные враги… они могут быть идиотами. А идиотизм в наше время — самое опасное оружие. Выздоравливайте. Обершарфюрер фон Штайн отстранена от обязанностей вашего сопровождения на время расследования. Её заменят. Думаю, новая нянька будет не такой… приятной глазу.

Он кивнул и вышел, оставив Фабера наедине с белой больничной тишиной и медленно доходящей до сознания мыслью:

Шестерёнка. Рюдигер был шестерёнкой, которую система подточила в Дахау и поставила на его место. Айзенберг был песчинкой, которую Рюдигер мог бросить в механизм, надеясь, что его заклинит. И он, Фабер, был другой шестерёнкой, которую песчинка едва не сломала. А система… система лишь слегка притормозила, перемолола песчинку в пыль и, даже не почистившись, пошла дальше, получив на выходе свежий миф для Геббельса. Ничего личного. Только механика.

Хельгу фон Штайн отстранили от сопровождения Фабера и перевели на канцелярскую работу в архив. Получив приказ, она молча вышла из управления, дошла до пустующего служебного туалета, заперлась в кабинке и прижала кулаки ко рту. Из её горла вырвался сдавленный, бесшумный рёв. Не из-за Фабера. Из-за шанса. Её единственный, цинично выверенный шанс на будущее — ребёнок, пособие, положение — был отобран этой пулей. Её тело, её расчёт, её жертвенная решимость оказались ничем. Теперь она снова была никем. Просто SS-Helferin, чья карьера упёрлась в потолок, девушке выше не прыгнуть, как бы она не старалась, а род — в нищету. Она стиснула зубы до боли, заглушая рёв, и, уткнувшись лбом в холодную кафельную стенку, сделала несколько глубоких, резких вдохов. Потом выпрямилась, поправила причёску и вышла в коридор с каменным, ничего не выражающим лицом.

За окном медленно смеркалось. Где-то в типографиях уже стучали ротационные машины, печатая завтрашние газеты с историей о покушении у Бранденбургских ворот.

Ноябрь-декабрь 1935 г., Госпиталь и далее Ванзее.

Больница была белой, тихой и пахла хлоркой. Фабер провёл в ней четыре недели. Первые дни прошли в тумане боли и эфира. Потом боль стала тупой и постоянной, как фоновая музыка. Врачи, учтивые и холодные, приходили дважды в день, меняли повязки, щупали пульс, говорили «заживает хорошо». Ничего лишнего.

Его навещали только по служебной необходимости. Приходил адъютант Зиверса, взял подписанные бумаги. Раз позвонил Мюллер, спросил, не припоминает ли он ещё каких-нибудь деталей о своём стрелке. Фабер сказал, что нет. Мюллер бросил короткое «ясно» и положил трубку. Никто больше не спрашивал.

Его выписали в последних числах ноября. Не домой на Вильмерсдорферштрассе, а обратно в особняк на Ванзее. Оберштурмфюрер Фоглер, встретивший его на ступенях, пояснил ровным голосом: «Приказано обеспечить вам полный покой и надлежащий уход до полного восстановления трудоспособности. Городская среда в вашем состоянии — излишний риск».