Гитлер, до этого молча рассматривавший рисунок трона, медленно поднял голову. Его лицо было бледным, глаза сузились до двух щёлочек. Он сел прямо, откинувшись на спинку кресла, и его голос, когда он заговорил, был негромким, хриплым, как у человека, внезапно проснувшегося.

— Где? — спросил он одно слово. Коротко, резко, выжидающе.

Фабер молча взял чистый лист бумаги и карандаш. Он не стал искать первый набросок с общей картой. Он нарисовал новый. Простой треугольник Индостана, знакомый всем со школьных уроков географии. Южная часть, сужающаяся к океану. Он провёл быструю, жирную линию вдоль западного побережья, и почти на самом кончике треугольника, у самой воды, поставил большую, чёрную, намеренно неаккуратную точку. Он нажимал на карандаш так сильно, что бумага под ним слегка порвалась.

— Вот здесь, — сказал он просто, отодвигая листок к центру стола.

Все пятеро наклонились, чтобы рассмотреть. Точка была безжалостно конкретна. Она не была размазана по карте. Она тыкала в одно-единственное место на берегу Индийского океана.

— Если мне дадут подробные британские топографические или колониальные карты этого района, — добавил Фабер тем же ровным, деловым тоном, — я смогу указать расположение храма с точностью до городского квартала.

В кабинете воцарилась новая тишина. Но это была уже не тишина ожидания или изумления. Это была тишина осознания невозможности.

Её снова нарушил Геббельс. Он выдохнул, и его слова прозвучали не как вопрос, а как испуганный, почти детский лепет. Он сказал то, о чём все уже думали, но боялись произнести первым.

— Там же… британцы…

Он сказал это шёпотом, но в гробовой тишине кабинета его услышал каждый. Его лицо, обычно такое подвижное и уверенное, вдруг исказилось гримасой растерянности. Он, мастер манипуляций, столкнулся с простым, непреодолимым фактом: между Берлином и этой жирной точкой на карте лежали тысячи миль океана, пустынь и джунглей, и всё это охранялось самым могущественным флотом в мире и самой большой колониальной империей.

— Как же мы… достанем их? — закончил он фразу, уже не пытаясь скрыть замешательство.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный, как обух топора. Геринг, чьё лицо только что пылало алчбой, теперь нахмурился. Его ум уже отбросил сказку и принялся за расчёты: высадка десанта? Невозможно. Диверсия? Смехотворно. Тайная экспедиция под видом археологов? Британская разведка MI6 сожрёт их завтрак, не поперхнувшись.

Гиммлер сидел, сжав губы. Его мистический восторг наткнулся на ту же стену. Его СС были сильны в Европе. Но не в Индии.

Все взгляды снова устремились на Гитлера. Он не смотрел ни на кого. Его глаза были прикованы к той чёрной точке на бумаге. Он смотрел на неё так, будто силой воли пытался прожечь в ней дыру, через которую можно было бы протянуть руку и забрать своё.

Потом его взгляд медленно, очень медленно поднялся и остановился на Фабере. В его глазах не было ни гнева, ни разочарования. Был холодный, стальной, почти хищный интерес.

— Вы, — произнёс Гитлер тем же хриплым шёпотом, — даёте нам цель. Великую цель. Но ставите перед нами… задачу. — Он оторвал взгляд от Фабера и обвёл им кабинет, останавливаясь на каждом. На Геринге. На Гиммлере. На Геббельсе. — Задачу для всех нас. Не для одного человека. Не для одного ведомства.

Он откинулся в кресло и сложил пальцы перед собой.

— Британцы… — он произнёс это слово без тени того испуга, что был у Геббельса, а скорее с вызовом. — Они сторожат чужое. Как они сторожили наше железо в Рурской области. Как они сторожили наше достоинство в Версале. Они всегда стояли на пути. — Он сделал паузу, и в кабинете стало так тихо, что слышно было, как потрескивает уголь в камине. — Но стены, которые они строят, рано или поздно падают. Просто нужен правильный инструмент. И правильный момент.

Он снова посмотрел на Фабера. Теперь в его взгляде читалось нечто новое. Не просто интерес. Признание. Признание того, что этот человек в скромном мундире гауптштурмфюрера только что перевернул стол. Он не принёс золото. Он принёс мечту. Мечту, ради которой можно было планировать, бороться, ждать. Мечту, которая оправдывала всё.

— Рейхсфюрер Гиммлер, — сказал Гитлер, и его голос снова приобрёл обычную, командную твёрдость. — Вашему институту поручается разработка этой темы. Всесторонне. Исторически, географически, стратегически. Тайно. Я хочу видеть план. Не на завтра. Но он должен быть.

— Генрих, — он повернулся к Герингу. — Ваше ведомство должно изучить… логистические возможности. Гипотетически. Просто изучите.

— Доктор Геббельс, — его взгляд стал пронзительным. — Ни слова. Ни полслова. Это существует только в этой комнате. Понятно?

Геббельс быстро кивнул, хватаясь за блокнот, как за спасательный круг.

Гитлер встал. Все, кроме него, остались сидеть, застигнутые врасплох.

— Гауптштурмфюрер Фабер, — он сказал, глядя на него поверх стола. — Вы получите все карты, какие есть. Вы укажете место. А потом… вы будете готовы. Когда придёт время. Вы свободны.

Фабер выполнил Hitlergruß, щёлкнул каблуками, развернулся и вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним с тихим, но чётким щелчком. Он прошёл по длинному, пустому коридору, его шаги глухо отдавались в мраморе. В ушах у него всё ещё стояла та тишина, что была в кабинете. Тишина перед бурей, которую он только что выпустил на волю. Он не дал им золото. Он бросил в топку их алчности и мании величия бомбу, обёрнутую в мираж. И этот мираж был страшнее и опаснее любой реальной тонны металла. Потому что за ним теперь будут гнаться. А он на это посмотрит со стороны.

---------------

***Расчет по золоту весом 18 кг

В 1935 году Германия использовала рейхсмарку (ℛℳ).

Официальная цена золота была установлена на уровне 2,48 рейхсмарки за грамм чистого золота (источник: Reichsbank и законы о золоте 1930-х годов).

Эта цена была зафиксирована государством и не колебалась так, как на свободных рынках.

18 кг = 18 000 грамм.

Стоимость = 18 000 г × 2,48 ℛℳ/г = 44 640 ℛℳ.

В 1935 году средняя годовая зарплата рабочего в Германии составляла около 1 500–2 000 ℛℳ.

Таким образом, 44 640 ℛℳ было огромной суммой, эквивалентной, условно, зарплате рабочего за 10–20 лет.

Эта цена — официальная, по которой государство (Reichsbank) могло бы покупать золото. Частные лица не могли свободно торговать золотом в нацистской Германии, так как с 1933 года действовали жёсткие валютные и золотые ограничения.

28 декабря 1935 года, там же.

Гипнотическая тишина, установившаяся после ухода Фабера, длилась недолго. Её разрушил Геббельс. Он откашлялся, и звук был неловким, резким, как щелчок, выводящий из транса.

— Давайте… — начал он, и его голос, обычно такой уверенный, звучал несколько растерянно. Он поправил пенсне. — Давайте, для начала, хотя бы убедимся, что такой храм действительно существует. Это же, судя по точке… южнее Бомбея, как я вижу. Глубинка. Может, сначала разведка подтвердит? Просто факт наличия крупного индуистского храма в указанном районе.

Слова подействовали как ведро ледяной воды. Напряжение, вызванное масштабом видения и непреодолимостью британского барьера, вдруг спало, сменившись облегчённой, почти деловой суетой. Все в кабинете зашевелились, будто очнувшись.

— Разумеется, — отозвался Геринг, первый придя в себя. Его лицо вновь обрело привычное выражение циничного здравомыслия. Он даже усмехнулся уголком рта. — Прежде чем планировать осаду крепости, надо убедиться, что она вообще стоит на карте. У Абвера есть каналы в Индии. Через афганцев, через некоторых индийских националистов… Можно запустить зонды. Узнать, есть ли в том районе что-то, хотя бы отдалённо напоминающее описание.