Только после этого, убедившись, что кортик зажат в неподвижных пальцах, Геринг медленно отпустил его руки и поднялся. Его лицо было мокрым. Теперь он мог думать о документе, о власти, о будущем. Ритуал был соблюдён. Фюрер мог уходить в свою Валгаллу. А ему, Герингу, предстояло править в мире живых.

Через час Адольф Гитлер умер, сжимая кортик в руках. Это не была агония. Это было медленное, тихое угасание. Дыхание становилось всё реже, всё поверхностнее, пока не остановилось совсем. Он сидел, откинувшись на подушки, его глаза были открыты и смотрели в стальной потолок каюты, невидящие. Морелль, который до последнего слушал сердце стетоскопом, весь как-то поник, плечи опустились в понимании своего бессилиия. Он отстранился, машинально сложив инструмент в саквояж. В каюте повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом моторов. Все стояли и молча смотрели на того, кто совсем не давно сравнивал себя с богами. Геринг, оглушенный собственным сердцебиением, заметил деталь: на неподвижном лице Гитлера застыла не маска покоя, а странная, едва уловимая гримаса — не то удивления, не то лёгкого, горького недоумения. Как будто в последнюю секунду он увидел что-то совершенно неожиданное и теперь уносил эту тайну с собой.

Геринг стоял неподвижно, глядя на мёртвое лицо. Потом медленно оглядел присутствующих. Его лицо было мокрым от пота и, возможно, слёз, но в глазах уже горел жёсткий, холодный огонь ответственности и власти.

— Ни слова, — сказал он телохранителям и Мореллю. Его голос был низким и не терпящим возражений. — Ни слова, пока мы не в Берлине. Фюрер отдыхает после тяжёлой миссии. Понятно?

Все кивнули.

Он вышел из каюты, прошёл в рубку управления, где капитан Леманн и штурман с тревогой ждали новостей.

— Курс на Берлин, — отрезал Геринг. — Прямой. В Тегеране не останавливаемся. Максимальная скорость. Топливо?

— Его ещё много, господин министр, — доложил Леманн. — Если не будет сильного встречного ветра… должно хватить.

— Тогда молитесь, чтобы ветра не было, — отрезал Геринг. — И слушайте приказ: никаких радиосообщений в Берлин. Радиоэфир — полное молчание. Никаких запросов о погоде, никаких сеансов связи. Переведите рацию на режим только приёма. Мы — призрак.

Леманн открыл было рот, чтобы возразить: без сводок погоды они летели вслепую, но взглянул в лицо Геринга и понял — это был уже не приказ министра, а закон нового правителя. Они должны были исчезнуть из эфира, чтобы никто в Берлине не мог заподозрить катастрофу раньше времени. Цена этой скрытности могла стать новая катастрофа — метеорологическая. Но альтернатива — гражданская война в воздухе — была страшнее.

Тайну сохранить не удалось. Слишком тесен был дирижабль, слишком велик шок. Доктор Морелль, окончательно потеряв голову, выбежал из каюты, бормоча что-то невразумительное о «невозможной диагностике» и «параличе». Четверо телохранителей СС, оставшись наедине с телом Гитлера, уже не были безликими автоматами. Они были молодыми парнями, напуганными до смерти. Один из них, унтершарфюрер, не выдержал — его вырвало прямо в углу каюты от нервного срыва. Другой молча лил слёзы, глядя на неподвижное лицо фюрера.

Весть расползалась по стальным коридорам быстрее любого приказа. Шёпотом от уха к уху, от отсека к отсеку: «С фюрером плохо». Потом: «Врач ничего не понимает». Толчком стал вид доктора Морелля. Выйдя из каюты, он не пошёл, а поплёлся, как пьяный, по коридору, натыкаясь на переборки. Он что-то бессвязно бормотал себе под нос: «Паралич… центральной нервной системы… токсин… но откуда? Есть ли антидот?» А потом, увидев смотрящего на него молодого механика, вдруг громко, на весь отсек, выкрикнул: «Я не могу установить причину! Понимаете? Не могу!» И разрыдался, сползши по стене. В этот момент все, кто его видел, поняли: фюрер не просто «плохо себя чувствует». И наконец, леденящий душу шёпот, в котором уже не было сомнений: «Фюрер умер».

Паника была бы неизбежна, если бы не одно обстоятельство. Командир десанта СС, оберштурмфюрер Гюнтер, жестко держал своих парней в руках. Он пришёл к Фаберу, его лицо под засохшими разводами синей краски было сосредоточенным.

— Штурмбаннфюрер, — сказал он тихо. — Экипаж в курсе. Вся команда. Люди не идиоты. Они ждут, что будет дальше.

— Что вы хотите? — спросил Фабер, уже понимая ответ.

— Порядок, — чётко отчеканил Гюнтер. — Фюрер назначил преемника. Геринг теперь — наш верховный главнокомандующий. Мои люди готовы принести ему присягу. Сейчас. Пока мы ещё в воздухе. Первыми.

В его глазах читалась не только солдатская дисциплина, но и трезвый, циничный расчёт. Те, кто первыми присягнут новому правителю в этой летающей крепости, станут не просто солдатами. Они станут основой его личной власти, свидетелями и гарантами его легитимности. Его гвардией. В награду можно было ждать всего: чинов, наград, прощения за любые вольности. Те, кто присягнут позже, в Берлине, будут всего лишь одними из многих.

Фабер кивнул. Он оценил логику. Это было правильно. Это было по-немецки — даже государственный переворот в воздухе нужно было оформить по уставу.

— Я доложу герр министру. Ждите.

Геринг, сидевший в каюте с запечатанным конвертом, в котором лежал последний приказ Фюрера, выслушал Фабера, не перебивая. На его лице не было удивления, только усталая готовность к действию.

— Хорошо, — сказал он. — Организуйте. В центральном отсеке. И весь свободный от вахты состав. Немедленно.

Центральный грузовой отсек. Через тридцать минут.

В отсеке собралось около пятидесяти человек: все десантники, не занятые на вахте, несколько офицеров и механиков. Перед людьми стоял Герман Геринг. Он не пытался выглядеть скорбящим. Он выглядел как командир, принявший на себя тяжесть командования в решающий момент.

— Солдаты! — его голос, хриплый от усталости, заполнил отсек. — Вы были свидетелями великой победы и великой трагедии. Наш фюрер, Адольф Гитлер, пал жертвой коварного недуга на борту этого корабля, возвращаясь с триумфальной миссии. Его последней волей, засвидетельствованной вашими товарищами, было назначить меня своим преемником. Перед лицом этой утраты и перед лицом врагов, которые наверняка попытаются использовать наше горе, есть только один путь — путь дисциплины, верности и продолжения дела! Я принимаю на себя бремя руководства рейхом. И я спрашиваю вас, солдаты, прошедшие через огонь: готовы ли вы и впредь служить Германии? Готовы ли вы принести присягу?

Он не спрашивал, готовы ли они служить ему. Он спрашивал о Германии. Это было гениально.

Первым шагнул вперёд оберштурмфюрер Гюнтер. Он щёлкнул каблуками, вытянулся в струнку.

— Герр Геринг! Десантный батальон СС специального назначения просит чести первым принести вам присягу верности как верховному главнокомандующему и вождю немецкого народа!

Один за другим, строевым шагом, солдаты и офицеры выходили из строя. Они повторяли за Гюнтером короткую, переделанную на ходу формулу: «Клянусь быть верным и послушным фюреру Герману Герингу, верховному главнокомандующему и вождю немецкого народа, храбро сражаться и не щадить своей жизни во исполнение этого долга. Да поможет мне Бог».

Присяга заняла двадцать минут. Когда последний солдат, с дрожащим голосом, произнёс слова клятвы, Геринг отдал честь.

— Благодарю вас. Вы — опора нового рейха. Теперь по местам. Наш долг — доставить фюрера на родину с достоинством.

Обратный путь, 12–15 февраля

Обратный путь длился больше четырёх дней. Это были не дни — это было чистилище. Первый шок от смерти фюрера сменился леденящим, методичным ужасом. И этот ужас нужно было чем-то заполнить, заглушить.

И нашлось лекарство. Немецкий «порядок».

Он начался с ефрейторов и унтер-офицеров. Они, подогреваемые животным страхом и необходимостью действия, принялись за своё.