— Раздеться! — хрипло скомандовал фельдфебель в десантном отсеке, глядя на людей с синими, засохшими разводами на лицах, на их грязные, пропотевшие мундиры. — Оружие на стеллажи! Построиться на осмотр! Все пятна — долой! Все синие следы — смыть до кожи!

И началось. Не было горячей воды? Есть тряпки, солярка для чистки оружия, бритвенные лезвия и песок из балластных мешков для оттирания особо стойких пятен. Отсеки превратились в гигантскую бурлящую банно-прачечную. Солдаты скребли друг друга, сдирая краску и грязь до красноты, до крови. Сшивали оторванные пуговицы нитками, выдернутыми из подкладки. Чистили сапоги ваксой, которую нашли в запасах. Брились холодной водой и тупыми лезвиями, оставляя порезы. Стирали и сушили портянки на тёплых вентиляционных решётках.

Это было не ради парада. Это был ритуал. Ритуал возвращения в нормальность, в дисциплину, в контролируемый мир, где есть приказ «быть чистым». Пока они терли, скребли и шили, они не думали о мёртвом фюрере в каюте наверху. Их мозг был занят микроскопической задачей: убрать это пятно, отполировать эту пряжку.

К утру третьего дня следов «синих богов» не осталось. По коридорам дирижабля ходили не оборванные грабители, а солдаты. Бледные, с тщательно выбритыми щеками, в вычищенных мундирах, с безупречно уложенными ремнями и холодным оружием. Порядок был восстановлен. Внешний порядок. Внутри у каждого леденело что-то тяжёлое и чёрное, но наружу это не должно было проступить ни единой морщиной.

Ночь на 15 февраля. Босфор, воздушное пространство над Стамбулом

Гул двигателей стал прерывистым, захлёбывающимся. В рубке капитан Леманн, не отрываясь, смотрел на стрелку топливомера, ползущую к красной черте. Расчёты, сделанные ещё в небе над Индией, оказались верны: измученный штормами и перегруженный дирижабль сжёг на десять процентов топлива больше, чем предполагал самый пессимистичный прогноз. Берлин был недостижим.

— Докладываю, господин министр, — голос Леманна был сухим от напряжения. — Остаток — менее пяти процентов. До Темпельхофа не дотянуть. Падение над Балканами или Чёрным морем — вопрос ближайших часов.

Геринг, до этого часами сидевший в мрачном оцепенении в каюте с телом, поднял на него тяжёлый взгляд. В его глазах не было паники. Была та самая тупая решимость солдата, столкнувшегося с чисто технической проблемой.

— Где мы?

— На подходе к Босфору. Стамбул по правому борту.

— Связь с нашим консульством в Стамбуле. Немедленно. Шифром высшей срочности.

Радист заработал ключом. Через пятнадцать минут, которые показались вечностью, пришёл ответ. Геринг, пробежав глазами шифрограмму, хрипло рассмеялся — звук был похож на лязг ржавых петель.

— Старые связи, Леманн. Иногда они полезнее новых чинов. В турецком Генштабе ещё помнят, чьими советниками и чьим оружием они вышибли греков из Измира. Есть полевой аэродром на европейском берегу. И две цистерны с авиационным бензином, которые «случайно» оказались в том районе. Заправят. Тихо. Быстро.

LZ 129, едва не заглохнув в последние минуты, сделал широкий утомительный круг и, погасив все огни, кроме необходимых для посадки, начал снижаться к тёмному, угадываемому по очертаниям полю.

Садиться было нельзя. Любая официальная посадка на турецкой земле с телом фюрера на борту — политический взрыв. Вниз, как и у храма, спустились на тросах десантники. В кромешной тьме, под вой ветра с Чёрного моря, они нашли якорные точки — массивные бетонные тумбы, оставшиеся от какой-то старой стройки. Дирижабль, заякоренный носом и кормой, завис в десяти метрах над землёй, как призрачный корабль-призрак.

Из тьмы выползли два грузовика-цистерны с потушенными фарами. Турецкие солдаты в небрежно накинутых шинелях и немецкие техники из консульства, не обмениваясь ни словом, начали подсоединять шланги. Процесс шёл в почти полной тишине, нарушаемой только шипением бензина в шлангах и приглушёнными командами на немецком. Заправка заняла чуть больше часа. В бак дирижабля закачали ровно столько горючего, чтобы долететь до Берлина, плюс небольшой резерв. Ни грамма больше. Тросы отдали. Десантников втянули на борт. Машины растаяли в ночи.

LZ 129, получив глоток жизни, снова набрал высоту и лёг на северо-западный курс, в сторону Болгарии, а оттуда — домой. На востоке уже серело.

15 — 16 февраля. Ночь над Европой

Последний отрезок пути стал сущим адом. Над территорией Австрии дирижабль попал в зону сильного циклона. LZ 129, перегруженный, бросало и крутило как щепку. Стальной каркас стонал под напором шквалов. Обшивка хлопала, угрожая разорваться. Двигатели ревели на пределе, борясь с встречным ветром. Внутри всё, что не было привинчено, летало по коридорам. Людей мутило от качки. Даже бывалые пилоты люфтваффе, привыкшие к турбулентности, вцепились в поручни, бледнея от страха. Каждый удар молнии, освещавший изнутри свинцовые тучи, казался последним — одной искры было достаточно, чтобы водород вспыхнул факелом.

В эти часы вера в технику и дисциплину треснула. Даже самые стойкие молились — не Богу, а стихии, машине, удаче. Кто-то вполголоса повторял имена детей. Кто-то просто сжимал в кулаке пуговицу от мундира, впиваясь в неё так, что на ладони оставались кровавые следы от орла со свастикой. Страх был настолько всеобщим и физическим, что стирал иерархию. Молодой механик, увидев, как по лицу капитана Леманна течёт холодный пот, вдруг протянул ему свою почти пустую фляжку с остатками воды. Леманн, не говоря ни слова, взял её и отпил глоток. В этот момент они все были не солдатами рейха, а просто людьми в хлипкой жестяной банке, которую вот-вот разорвёт небо. Их объединяла не идеология, а простая, животная воля дожить до утра.

Геринг не выходил из рубки. Он стоял, вцепившись в штурвальную стойку, и смотрел прямо по курсу, молясь о просвете в погоде.

Мольбы оказались услышаны, удача, отвернувшаяся от Гитлера, словно вновь вернулась к кораблю. Над самой Германией шторм начал стихать. А когда внизу, в разрывах облаков, показались знакомые огни, ветер почти утих.

16 февраля, утро. Берлин, аэродром Темпельхоф

Но в Берлине, на удивление, стояла хорошая, почти весенняя погода. Ясное морозное небо, слабый ветерок. Идеальные условия для посадки. Они вышли на посадку буквально на последних литрах горючего. Двигатели едва толкали тяжёлую машину. С земли уже видели, что с дирижаблем творится что-то неладное — он шёл слишком низко, слишком неуверенно. LZ 129, измождённый, облезлый, с обшивкой, покрытой потёками голубой краски, совершил последний, точный заход. С земли к нему бросились десятки рук. Тросы были пойманы, закреплены на мачтах. Гигантский корабль, издав последний стон растягивающихся расчалок, наконец замер, пришвартованный.

Тишина, наступившая после выключения двигателей, для пассажиров была оглушительной. Они сделали это. Они вернулись.

Люк открылся. Спустился десант, потом спустили гроб. Телохранители СС — уже выбритые, в свежих, насколько это было возможно, рубашках, несли гроб на плечах с неестественной, заученной медлительностью. Они опустили гроб на специально сбитые и так же вынесенные из дирижабля козлы и поставленные недалеко от трапа. Это был сколоченный из досок от упаковочных ящиков простой гроб обтянутый тканью флагов. Открыли крышку.

Адольф Гитлер лежал внутри. Его лицо было бледным, восковым, но удивительно спокойным. Кто-то из офицеров-десантников, бывший до войны гробовщиком, сумел придать ему достойное выражение, сомкнув веки, поправив волосы. На фюрере был его простой серый мундир, без наград, тщательно вычищенный. Руки сложены на груди. Он не выглядел умершим от таинственного паралича. Он выглядел уснувшим. Уснувшим победителем, вернувшимся с добычей. Это было важно. Люди должны были увидеть это.

Толпа замерла.

Спустился Геринг. Его мундир сиял безупречной чистотой. Лицо было подчёркнуто усталым, но собранным. Он подошёл к гробу, отдал честь и обернулся.

Впереди толпы генералов, адъютантов и партийных бонз стояли Гиммлер и Геббельс.