Йоганн Фабер поправил шляпу, взвалил на плечо небольшой чемодан с гражданскими вещами и той самой коллекцией камней и спокойно зашагал по дороге вниз, к долине.

Первые дни свободы были странными. Он снял комнату в пансионе на окраине. Утром просыпался от непривычной тишины — не от гула моторов или строевых команд, а от скрипа снега под ногами прохожих и далёкого перезвона колокольчиков на санях. Он учился быть обычным. Завтракал яичницей с ветчиной, пил настоящий кофе со сливками, читал местную газету, делал заметки в блокноте — бесполезная, мирная тема. Камни лежали на дне чемодана, завёрнутые в старую шерстяную рубашку. Он ещё не решил, что с ними делать. Продавать по одному, через подставных лиц, в разных странах. Это займёт годы. Но у него были эти годы. Он впервые за много месяцев спокойно спал по восемь часов не просыпаясь, и сны приходили пустые, безликие — о снегопаде, о бесконечных лестницах, ведущих в никуда. Это была не жизнь, а санаторное существование, и он ценил каждую его скучную минуту.

Всё. Майор Йоганн Фабер, историк, пророк «Валгаллы», теневой архитектор новой власти, завершил свой труд. Он стёр себя. Теперь можно было пожить. Просто пожить. Как ни в чём не повинный, тихий гражданин Йоганн Фабер, с небольшим, но очень надёжным капиталом, которого хватит лет на двести не бедной жизни. А ведь ещё в Германии так и остался невыкопанным клад в Трире…

Несколько дней спустя. Швейцария. Маленькое кафе на окраине Цюриха.

Солнце падало на столик у окна. Йоганн Фабер с газетой в руках медленно потягивал кофе. Мир за стеклом был тихим, упорядоченным и не имеющим к нему никакого отношения. Он читал немецкие газеты, купленные в киоске через дорогу. И с удивлением, граничащим с холодным ужасом, узнавал знакомые паттерны. Не громкие заголовки о новом фюрере или похоронах. Вторые, третьи полосы. Научные приложения. Цикл статей, начатый Геббельсом, не умер. Он эволюционировал.

Тема «арийского наследия» плавно перетекала в рассуждения о «естественных социальных иерархиях в природе и истории». Мелькали термины: «органическое единство», «функциональные касты здорового народного тела». Сухая, псевдонаучная речь, подводящая к простой мысли: кастовое общество — это пирамида. Здоровая, вечная пирамида.

Фабер отложил газету. Он понял. Геринг не забыл. Тот разговор в кают-компании дирижабля на пути в Индию, его же собственные, брошенные для отвлечения внимания рассуждения о пирамидах и цилиндрах… Они упали на благодатную почву. Герингу, прагматику и инженеру, импонировала идея устойчивой, железобетонной структуры. А Геббельс увидел в ней новый, блестящий каркас для мифа. Они готовили почву. «Окно Овертона» медленно, неумолимо сдвигалось. Теперь целью было не Шамбала, а легитимация нового, «естественного» порядка внутри самой Германии. Основанного на той самой расовой теории, которую Фабер когда-то, с тошнотой, помогал оформить в цифры и проценты.

Надо же, — с горькой усмешкой подумал он, — как повернула история. Из грабителей махараджей — в архитекторов кастового государства. Я дал им инструмент, а они нашли ему новое применение. Вечный двигатель лжи.

Он потянулся за чашкой. И в этот момент услышал за спиной тихий, спокойный и узнаваемый голос. Голос, лишённый всякой театральности.

— Хайль, штандартенфюрер.

Фабер замер. Услышав голос, Фабер не обернулся сразу. Он закончил движение — поставил чашку на блюдце, аккуратно положил ложку рядом. Его мозг, привыкший за последние месяцы к оценке угроз, за секунду проанализировал варианты.

Бежать? В кафе есть задний выход? Оружие? Но мы же в Цюрихе, здесь нет их власти. Значит это не арест.

Он медленно, очень медленно повернулся.

За соседним столиком, в тени кадки с высоким фикусом, сидели двое. Генрих Мюллер, начальник гестапо, в скромном гражданском пальто, с газетой «Neue Zürcher Zeitung» перед собой. И рядом — Хельга фон Штайн. На ней было простое шерстяное платье серого, невыразительного цвета, поверх которого небрежно наброшено лёгкое весеннее пальто. Она сидела, положив руки на столешницу, сжавшись, как будто ей было холодно, хотя в кафе было душно. Её взгляд, опущенный в пустую кофейную чашку, был остекленевшим от усталости или внутреннего напряжения. Под глазами лежали синеватые тени, а некогда безупречно уложенные волосы были собраны в строгий, почти небрежный узел, из которого выбилось несколько светлых прядей. Она не смотрела на Фабера. Она смотрела в свою пустую кофейную чашку, её лицо было бледным и замкнутым, и немного напряжённым, как тогда, когда она пришла к нему обнажённой в первый раз.

Мюллер отложил газету. Его взгляд был плоским, профессионально-оценивающим, без злобы и без дружелюбия.

— Не умеете вы скрываться, штандартенфюрер, — сказал он тем же ровным тоном. — Три мелкие ошибки за два дня. Скромный костюм и слишком дорогая ручка в магазине, вопрос о газете на идеальном берлинском диалекте и… жалость. Вы оставили слишком много денег официантке в том кафе у вокзала, это запоминается. Сентиментальность — не лучшая метка на всю жизнь для того кто хочет спрятаться, штандартенфюрер.

И нет, я не ошибся в звании. Фюрер Геринг вас повысил. Приказом, датированным днём гибели фюрера. За исключительные заслуги в операции «Валгалла». Теперь вы — штандартенфюрер СС. Полковник.

Он сделал паузу, давая этим словам, этому абсурдному повышению в мнимом чине, достичь сознания Фабера и продолжил, по баварски смягчая слова:

— Он понял ваш испуг. И ваше бегство. Со свойственной ему… прямотой, он назвал это «тактом интеллигента, не желающего мешаться под ногами в час большой политики». Но он считает, что вы уже достаточно отдохнули и что вы нужны Германии, Йоханн.

Мюллер отхлебнул из своей чашки, словно обсуждал погоду.

— Вы нужны. Ваш ум. Ваше понимание… механизмов. — Он кивнул в сторону газеты Фабера, где была та самая статья.

— Новому рейху нужны не только солдаты. Ему нужны инженеры душ. А вы, как выяснилось, инженер отменный.

Потом он, наконец, перевёл взгляд на Хельгу, сидевшую неподвижно.

— Вы нужны Германии, штандартенфюрер, — немного помолчал и добавил, — Германии и вот ей. Поэтому мы здесь.

Хельга не подняла глаз. Но её пальцы, лежащие на столе, слегка сжались. В её молчании было не подчинение, а что-то другое. Долг? Расчёт? Или призрак той самой, чудовищной, но честной сделки, которая когда-то связывала их?

Фабер смотрел на них: на ловца душ из гестапо и на девушку, которую он, как ему казалось, оставил в прошлой жизни. Система нашла его. Не чтобы наказать. Чтобы вернуть.

Он медленно повернулся обратно к своему окну. К спокойной швейцарской улице. К вкусу настоящего кофе, который теперь стал горчить. Перед ним лежала газета с посевом будущего тоталитаризма. Макс Фабер задумался. Глубоко и тяжело.

Всё, что он хотел — это забыться. Гитлера и Гиммлера не стало, значит история пойдет совсем по другому пути, у руля более прагматичный руководитель, Германия получила средства, теперь не требуется "расширение жизненного пространства", чтобы выжить. Изменил самый страшный сценарий. Но машина, которую я запустил, чтобы его изменить, работает без остановки. Геббельс печатает новые статьи. Геринг строит свою «пирамиду». Но система, чьим мозгом он сам временно стал, не отпускала свои лучшие шестерни. Она предлагала сделку. Самую страшную из всех. Сделку на возвращение, на соучастие в новом витке. С властью, с защитой, с призраком человеческих отношений в лице Хельги.

— Ещё один кофе, — тихо сказал он официантке. — И принесите, пожалуйста, меню. Кажется, мы здесь ненадолго задержимся.

А что он решил — вернуться в ад архитектором или попытаться раствориться в швейцарских горах — это уже совсем другая история.

Конец.

Январь 2026.