СД, как и предупреждал Фабер, с самого начала, после того, как генералитет уехал, изолировала десант и экипаж в соседнем ангаре. Там выстроили конвейер: металлоискатели, затем рентгеновский аппарат, затем тщательный личный обыск. Любая подозрительная тень на снимке, любой звук детектора — и предмет извлекался и клался на освещённый стол для изучения. То была не формальность, а тотальная проверка.

Десантники шли через эту линию напряжённые, с каменными лицами. Но аппараты молчали, снимки были чисты. Они выходили с другой стороны, потирая руки, уже не скрывая облегчения. Процесс был долгий и тщательный. Каждого раздевали догола, вещи ощупывали отдельно.

Освободившись, Фабер стоял в стороне, прислонившись к стойке, молча наблюдая за этим процессом. Его присутствие было частью ритуала — гарантом того, что сделка соблюдается.

Последним шёл обершарфюрер Гюнтер. Он прошёл процедуру с пустым, отрешённым взглядом солдата, выполняющего приказ. После досмотра он обернулся, нашёл глаза Фабер и коротко, по-уставному, вскинул руку. Фабер ответил едва заметным кивком.

Десант погрузили в закрытые грузовики для отправки в казармы. В суматохе, когда двигатели уже рычали, Фабер нашел Гюнтера у открытого борта последнего грузовика.

— Обершарфюрер, — сказал он просто и вложил Гюнтеру в руку небольшой, твёрдый свёрток, обёрнутый в обычную вощеную бумагу. В нём был тот самый кожаный мешочек.

Гюнтер не стал смотреть. Его пальцы сомкнулись вокруг свёртка с рефлекторной быстротой вора. Он кивнул один раз, коротко, и его глаза на миг встретились с Фабером. В них не было ни благодарности, ни угрозы. Было понимание. Сделка закрыта. Фабер отвернулся. Что Гюнтер сделает с камнями — честно разделит между своими людьми или попытается присвоить — его больше не касалось. Он выполнил свою часть. Надеяться, что Гюнтер поступит правильно, было глупо. Но раздавшийся рёв радости десантников в кузове уезжающих грузовиков подсказали, что Гюнтер всё же сдержал свое слово, данное десанту.

Этот рёв был красноречивее любых слов. В нём не было солдатской дисциплины — был чистый, животный восторг от внезапно свалившегося богатства. Каждый из этих парней, чьи семьи ещё помнили голод и унижения инфляции, теперь зажимал в потной ладони не просто алмазы. Каждый держал возможность выкупить отцовскую ферму, поставить на ноги детей, забыть о долгах. Два драгоценных камня c ноготь. Это примерно шесть карат на человека. Рыночная стоимость 1935 года — от двенадцати тысяч рейхсмарок. Два холодных камушка по три карата — и целая человеческая жизнь менялась раз и навсегда.

Фабер медленно закурил, глядя на тающий в вечерней дымке грузовик. Он не знал, как потратит Рейх сокровища, но он сохранил конкретно этим парням жизнь, уберег от трибунала и растрела и дал им возможность нормальной жизни. Не выживания, а жизни.

— Вольф, — сказал он, обратившись к адъютанту, его голос был хриплым от усталости и пыли. — Выясните, где фюрер Геринг. Мне нужен доклад.

Через двадцать минут Вольф вернулся.

— Рейхсканцелярия. Он проводит экстренные совещания.

Фабер кивнул. Он прошёл к гаражу при ангарах, нашёл дежурного офицера.

— Машину. Для доклада фюреру.

Ему без вопросов выделили «Опель-Капитан» из парка люфтваффе. Фабер вежливо отказался от водителя.

— Сам доеду. Приказы личные.

Он сел за руль, завёл мотор и выехал в наступающие берлинские сумерки. Город жил своей жизнью, не зная, что у него уже новый хозяин и что в стальных животах складов Люфтваффе лежит золото целой цивилизации.

Рейхсканцелярия. Кабинет фюрера.

Кабинет был тем же. Тот же монументальный стол, те же ковры. Но дух места уже изменился. За столом сидел не одержимый визионер, а усталый, тяжёлый человек с решительными глазами. Герман Геринг разбирал папки, оставшиеся от предшественника.

Дежурный адъютант доложил о Фабере. Геринг жестом велел пустить.

— Хайль, мой фюрер, — отчеканил Фабер, щёлкнув каблуками.

— Докладывайте, — бросил Геринг, не поднимая головы.

Фабер коротко, по-военному, изложил: сокровища в ангарах, охрана выставлена, координаты, ключи у коменданта, солдаты в казармах.

— Это не дело, мой фюрер, чтобы такие ценности лежали без учёта, — добавил он в конце. — Нужен ответственный из имперского казначейства. Чтобы принять, взвесить, описать.

Геринг наконец поднял на него взгляд. В его усталых глазах мелькнуло одобрение. Этот человек думал не о триумфе, а о следующем шаге. О порядке.

— Верно, — кивнул Геринг. Он нажал кнопку звонка. Вошёл адъютант. — Немедленно найти и поднять на ноги первого заместителя министра финансов и начальника имперской сокровищницы. Чтобы были здесь через час. Им работа.

Адъютант исчез. Машина учёта, перемалывающая сказку в государственные активы, была запущена.

Геринг откинулся в кресле, смотря на Фабера.

— Ты молодец, Фабер. Всё сделал правильно. От начала до конца. — В его голосе звучала неподдельная оценка. — Иди. Пока отдыхай. Твоя часть работы закончена. О наградах и новом назначении объявят позже.

— Хайль, мой фюрер, — автоматически ответил Фабер развернулся и вышел.

Поздний вечер. «Опель» у рейхсканцелярии.

Он сел в машину, но не завёл мотор. Сидел в тишине, глядя на освещённые окна канцелярии. Его часть работы и вправду была закончена. Миф создан, раздут, реализован. Фюрер старого типа умер. Новый — утвердился. Сокровища — учтены. Его знание будущего здесь больше не было нужно. Оно было опасно.

Он достал из внутреннего кармана мундира тот самый документ — «Особое полномочие» за подписью Гиммлера. Оно не было отозвано, но после обнародования факта смерти Гиммлера оно потеряет свою силу.

Он завёл мотор и тронулся. Не к своей квартире, не к штабу «Аненербе». Он поехал на юг.

Он ехал не спеша всю ночь. У него был полный бак, а в планшете на пассажирском сиденье лежали его документы, партбилет, Железный крест и тяжёлая, беззвучная коллекция камней. Сейчас был самый лучший момент, чтобы уйти. Хаос смены власти. Все заняты дележом постов, борьбой, похоронами. За беглым майором СС, пусть и героем «Валгаллы», не будут гнаться в первые сорок восемь часов. А дальше будет поздно.

Утро 17 февраля. Швейцарская граница.

На КПП он вышел из машины, безупречный в своей форме майора СС. Он молча предъявил пограничнику вермахта своё удостоверение и сложенный лист с печатью и подписью рейхсфюрера СС Гиммлера. Пограничник, увидев документ такого уровня, побледнел. Вопросов не было. Шлагбаум подняли. «Опель» плавно пересёк невидимую черту.

Когда шлагбаум взметнулся вверх, Фабер на секунду задержал взгляд в зеркало заднего вида. Там, в серой дымке немецкого утра, оставался не просто патруль. Оставался мир, который он создал. Мир «Валгаллы», мистификаций, синей краски на телах и мёртвого фюрера с кортиком в руках. Он столько сил потратил, чтобы в него встроиться, и ещё больше — чтобы вырваться. Ирония была в том, что пропуском на свободу стал документ от человека, которого он косвенно помог убить. История закрывала круг с циничной элегантностью. Он нажал на газ. Берлин, золото, Геринг, Геббельс — всё это теперь было позади. Впереди была только узкая асфальтовая лента, уходящая в горы, и абсолютная, пугающая неизвестность.

В первом же швейцарском городке он заехал в скромный магазин готовой одежды. Через десять минут он вышел в недорогом, но приличном твидовом костюме, пальто и шляпе. Свой мундир, планшет с документами СС и оружием он сложил в машине.

Он поехал дальше, вглубь Швейцарии, в горы. Дорога петляла серпантином, взбираясь выше. Снег хрустел под колёсами. Наконец он нашёл то, что искал: крутой поворот, ограждённый лишь низким парапетом, за которым зияла глубокая, заснеженная пропасть.

Он остановился. Вышел. Огляделся. Ни души. Тишина гор была абсолютной.

Он открыл все дверцы «Опеля», поставил машину на нейтраль и, разогнав её, отпрыгнул в сторону. Чёрный автомобиль плавно скатился к краю, на мгновение замер, а затем рухнул вниз. Глухой, далёкий удар, потом тишина. Через несколько минут со дна ущелья поднялся тонкий столб дыма.