Работа шла несколько часов. Принесли кофе. Геббельс, казалось, не чувствовал усталости. В какой-то момент Фабер, обсуждая детали «тибетских источников», не удержался и провёл параллель с методами советской пропаганды, упомянув теорию «окна Овертона» как уже существующую концепцию, зная, конечно, что её ещё не придумали. Геббельс заинтересовался.

— Окно Овертона? Не слышал. Чья теория?

— Один американский социолог, — соврал Фабер, — малоизвестный. Но суть верна: границы допустимого можно сдвигать, последовательно вводя в дискурс сначала маргинальные идеи.

Геббельс задумался, а потом ухмыльнулся.

— Мы не будем сдвигать окно, штурмбаннфюрер. Мы вырвем его из стены и установим там, где нам нужно. И назовём это «германской научной методологией».

Ближе к полуночи черновой план информационной кампании был готов. Геббельс отложил перо и посмотрел на Фабера долгим, оценивающим взглядом. Восторг сменился холодной, профессиональной симпатией.

— Итак, резюмируем наш плодотворный вечер, — Геббельс откинулся в кресле, любуясь исписанными листами, как художник готовой картиной. — Мы создали не кампанию, а лестницу сознания. Каждая ступень — неоспоримый факт или правдоподобная гипотеза. И народ, сам того не замечая, взойдет по ней туда, куда нам нужно. Давайте еще раз пройдемся по нашим «ступеням». Я обожгу их для ясности.

Он ткнул пальцем в первую страницу.

— Фундамент: Сухая наука о миграциях. «Новые данные палеоклиматологии о маршрутах индогерманских народов». Скучно, академично, для узких кругов. Зато безупречно. Профессор Шмидт из Йены (он наш, конечно) уже положил статью в редакционный портфель «Журнала древней истории».

— Первая ступень: Переинтерпретация эпосов. Здесь мы даем волю, но — в рамках науки! — он перевернул лист. — «Огненный мост Биврёста и плазменные технологии: опыт сравнительного мифоанализа». Газета «Фёлькишер Беобахтер», научное приложение. Не мы это придумали — так «независимые исследователи» заметили странные совпадения в «Рамаяне», «Эдде» и Авесте. Читатель впервые задумается: а что, если «молнии богов» — не метафора?

Геббельс взял третий лист, испещренный пометками о Раджастане.

— Вторая ступень: Привязка к реальному, осязаемому артефакту. Это ключ! Британский геолог Дрейк описал эти кратеры в 1922-м в «Journal of the Geological Society». Мы просто берем его сухой отчет и задаем неудобные вопросы. Почему кварц и песок спеклись в стекловидную массу, для чего нужны температуры выше извержения вулкана? Почему в почвах вокруг — аномально высокое содержание никеля и иридия, как в некоторых метеоритах? Но метеорит был бы один, а здесь — цепь кратеров, будто удар пришелся с воздуха… Не утверждаем — спрашиваем. Заголовок: «Загадка Раджастана: следы небесного огня или земного конфликта?» Пусть ломают голову. Наши «ученые» будут намекать, что картина больше похожа на испытание некоего луча, описанного в тех же мифах.

Он понизил голос, делая паузу для драматического эффекта.

— Третья ступень: Здесь мы переходим от вопросов к направленному поиску. Статья-обзор в «Журнале геополитики»: «Куда исчезли носители высшего знания? Теория горных рефугиумов». После шума вокруг кратеров мы сами же, устами «географа-антрополога», подсказываем логичный вывод: спасаясь от катаклизмов или врагов, хранители технологий ушли в последние неприступные цитадели планеты. Тибет. Гималаи. Шамбала возникает уже не как мистическая химера, а как рабочая историко-географическая гипотеза. Почти как Атлантида, но с картами в руках.

Лицо министра озарила торжествующая улыбка.

— Четвертая ступень: Демонстрация силы. Показ мышцы. Это для сердца и гордости. Большой фоторепортаж из Фридрихсхафена: «Стальной альбатрос: как LZ 129 покоряет стратосферу». Технические подробности, интервью с инженерами, графики высот. Мы не просто хотим куда-то полететь — мы можем. Дирижабль — это визуальное, осязаемое доказательство нашей технической воли. Он делает невозможное — возможным. Публика уже начинает чувствовать: если кто и доберется до этих тайн — так это мы.

Он аккуратно сложил листы в стопку и похлопал по ней ладонью.

— И, наконец, площадка наверху: Сам полет. Мы объявляем его не как сенсацию, а как рутинную, хотя и грандиозную, научную экспедицию. «LZ 129 «Гинденбург»: по следам ариев. Историко-техническая миссия». Маршрут: Германия — Иран — Гималаи (для испытаний в высокогорье). Никакой Шамбалы в communiqué. Пусть «сенсацию» выведут сами читатели, подготовленные нашими же статьями. Они будут чувствовать себя соучастниками открытия, а не обманутыми зрителями.

Геббельс вздохнул с удовлетворением.

— Прекрасная, железная логика. Практически математическое доказательство. Мы не лжем — мы последовательно раскрываем Истину, которая была скрыта. Это изящнее грубой агитки в тысячу раз.

— Знаете, Фабер, — сказал он тихо. — Вы — странный человек. Вы носите мундир СС, говорите о долге и предках. Но в ваших глазах нет фанатизма Гиммлера. Нет алчности Геринга. Есть только холодный, ясный расчёт. Вы как… инженер. Который собирает не машину, а саму реальность. Это восхищает и немного пугает.

Он помолчал.

— Будьте осторожны. Такие, как вы, либо становятся незаменимыми, либо… исчезают. Потому что рано или поздно люди вроде Геринга и Гиммлера понимают, что вы видите их насквозь. А это то единственное, чего они не могут простить.

Это была не забота. Это была констатация факта. И тончайшая попытка вербовки — предложение союза умов против грубой силы и бюрократической тупости.

— Я буду осторожен, господин министр, — сухо ответил Фабер.

— Отлично. Тогда — до встречи в феврале. С триумфальным отчётом. И помните, — Геббельс снова улыбнулся, но теперь в его улыбке была та самая, хорошо знакомая Фаберу по будущим хроникам, холодная жестокость. — Если вдруг ваш ответ будет «нет»… моя машина будет уже запущена. И ей придётся перемалывать что-то другое. Например, историю о том, как штурмбаннфюрер Фабер, ослеплённый мистическими грёзами, ввёл в заблуждение руководство рейха. А я, к сожалению, буду вынужден эту историю донести до народа. В самых ярких красках.

Провожая Фабера к выходу, он уже снова был полон энергии.

— Адъютант передаст вам все наши наброски завтра. Изучите. Вносите правки из Тегерана по защищённому каналу. И удачи, коллега. Творите историю.

Фабер вышел на холодную ночную улицу, где его ждал Браун у машины. В ушах ещё стоял энергичный голос Геббельса, а в пальцах чувствовалась усталость от долгого письма. Он только что провёл вечер, сочиняя с министром пропаганды ложь, которая должна была ослепить мир. И самая чудовищная часть заключалась в том, что это была хорошая работа. Чёткая, умная, эффективная. Он и Геббельс говорили на одном языке — языке нарративного конструирования. И в этом аду единомыслия он, к своему ужасу, нашёл на мгновение извращённое подобие профессионального удовлетворения.

«Коллега», — мысленно повторил он последнее слово Геббельса. Оно обжигало, как новенькие погоны штурмбаннфюрера. Маска прирастала. Не только к лицу. К самой сути. Чтобы победить дракона, он не просто залез ему в чрево. Он начал учиться думать, как дракон. И это было страшнее любой встречи с Герингом или Гиммлером.

14–15 января 1936. Берлин. Перед вылетом.

Последние сорок восемь часов перед вылетом превратились в бесконечный марафон отчётности. Фабер метался между тремя кабинетами, чувствуя себя не командиром, а ослом, нагруженным тремя вьюками противоречивых приказаний.

Гиммлер вручил ему второй, запечатанный пакет — «только для вскрытия в случае крайней необходимости, угрожающей безопасности миссии». Пакет был лёгким, но Фабер догадывался, что внутри — приказ на ликвидацию или инструкции по самоуничтожению. «Помните, штурмбаннфюрер, — сказал рейхсфюрер, глядя поверх очков, — ваше «особое полномочие» делает вас свободным в средствах. Но ваш отчёт делает вас ответственным за каждый шаг. Не подведите орден». В этой фразе не было веры — был холодный учёт. Гиммлер видел в нём переменную в уравнении, которую нужно было максимизировать или, в случае сбоя, обнулить.