В 8:45 за ним пришли — отвести в приёмную Гиммлера. В коридоре его уже ждал адъютант рейхсфюрера, штурмбаннфюрер Вольф. Его бесстрастный взгляд скользнул по Фаберу, будто сверяя живой экземпляр с некоей идеальной карточкой учета. Слов не потребовалось.

И началось самое мучительное — ожидание под беззвучным взглядом часового у двери и тиканьем настенных часов, отмеряющих минуты до встречи, которая решит всё.

4 июля 1935 г., 11:07. Берлин, Рейхсканцелярия. Кабинет фюрера.

Воздух в кабинете был спёртым и тяжёлым, пропитанным… и едким шлейфом нервного пота. Совещание, начавшееся в девять, буксовало уже два часа. Гитлер, откинувшись в своём кресле у массивного стола, водил пальцем по карте автобанов, его взгляд был расфокусирован, мыслями он уже был далеко — вероятно, на строительной площадке или в мастерской Фердинанда Порше. Геббельс, сидевший слева, украдкой смотрел на часы, подсчитывая упущенное для пропаганды время. Геринг, развалясь в кресле напротив Гиммлера, с видимым удовольствием крутил в пухлых пальцах массивную золотую зажигалку.

Гиммлер сидел, выпрямившись, как гвоздь. Его ладони лежали на коленях ровным прямоугольником. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Он знал, что Фабер уже второй день томится в его приёмной, и доставить его к Гитлеру, если тот вдруг проявит нетерпение и сократит сроки, можно за несколько минут. Вызвать его самовольно досрочно и представить Гитлеру — означало проявить инициативу и рискнуть перебить фюрера. Молчать — значило дать повод для новых упрёков в нерасторопности. Он выбрал молчание, надеясь, что Гитлер сам вспомнит.

— …и поэтому производство синтетического каучука должно получить абсолютный приоритет, — монотонно докладывал один из экономистов из министерства Шахта.

Гитлер вдруг резко махнул рукой, обрывая речь.

— Достаточно. Мне нужны не отчёты, а результаты. Все свободны.

Присутствующие начали шуршаще собирать бумаги. И в этот момент Геринг, с ленивой, кошачьей грацией поднимаясь из кресла, произнёс словно мимоходом:

— А как же наш археолог, мой фюрер? Мы ведь ждём отчёта о сокровищах? Или «Аненербе» решило, что поиск королевского золота менее важен, чем синтетический каучук?

Он бросил этот камень так легко, с такой дружеской улыбкой, что это прозвучало вдвое ядовитее. Гитлер замер, медленно поворачивая голову к Гиммлеру. В его глазах вспыхнула искра пробудившегося интереса, тут же смешанная с раздражением.

— Гиммлер? Вы что, забыли о моём распоряжении?

Гиммлер резко выпрямился.

— Ни в коем случае, мой фюрер. Гауптштурмфюрер Фабер доставлен и ожидает в приёмной с восьми часов утра. Я не счёл возможным прерывать ваше совещание по стратегическим вопросам.

— Ну так что же вы молчите? — Гитлер откинулся на спинку, а его пальцы начали отбивать нервную дробь по дубовому столешнице. — Приведите его. Сейчас же. Остальные — останьтесь.

Геббельс, уже было собравшийся уходить, с почти детским любопытством уселся обратно. Геринг, удовлетворённо хмыкнув, опустился в своё кресло, приготовившись к представлению.

11:11. Приёмная.

Ждать пришлось два дня. 3 июля, в день прибытия Фабер прождал вызова впустую. В 20:00 его провели в ту маленькую комнату обратно, а на следующий день повторение. Встать, умыться, побриться, получить скромный завтрак и томительное ожидание в приемной. Только 4 июля прозвучал этот звонок. Макс видел много раз, как адъютант Вольф вскидывает трубку к уху и по тому, как после этого меняется его осанка, он пытался понять, кто звонил. На этот звонок Вольф в кресле вытянулся будто исполнял стойку "смирно" и во время получения указаний смотрел на Фабера. Положил трубку, встал, бросил короткий приказ: — За мной.

Два слова. Никаких инструкций. Никаких «держитесь уверенно». Система не готовила своих винтиков, она лишь предъявляла к ним требования.

Фабер поднялся. Странно, но страх, грызший его всю ночь и утро, куда-то ушёл. Он чувствовал лишь глубокую, ледяную усталость и отстранённость, как будто наблюдал за происходящим со стороны, через толстое стекло. Его судьба сейчас решалась в соседней комнате, и он, казалось, утратил к ней всякий интерес. Оставалась лишь холодная, клиническая ясность ума и призрачная, иррациональная надежда: а что, если они, получив ответ, просто отпустят его? Вернут в «Аненербе» к бумагам, в его кабинет? Эта надежда была тонкой, как паутинка, но он позволил ей существовать. Она была ему нужна, чтобы сделать последний шаг.

Он вошёл вслед за Вольфом. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком.

11:12. Кабинет фюрера.

Комната показалась ему меньше, чем он ожидал, и при этом подавляюще монументальной. Массивная люстра, тяжёлые портьеры, гигантский глобус в углу. И лица. Те самые лица, смотревшие на него с фотографий, плакатов, кинохроники. Но вживую они были другими — более усталыми, более острыми, более… человечными в своём нечеловеческом величии.

— Гауптштурмфюрер СС Фабер, по вашему приказанию доставлен, мой фюрер, — отчеканил Вольф и, щёлкнув каблуками, отступил к стене, превратившись в часть интерьера.

Все взгляды устремились на Фабера. Гитлер изучал его с холодным, оценивающим любопытством. Геббельс — с профессиональным интересом пропагандиста к потенциальному «материалу». Геринг — с откровенным, почти издевательским ожиданием зрелища. Гиммлер не смотрел вовсе, уставившись в пространство перед собой, но его челюсти были сжаты так, что выпирали жёлваки.

— Ну? — произнёс Гитлер, не предлагая сесть. Его голос был тихим, что заставляло всех инстинктивно прислушиваться. — Штурмбаннфюрер Гиммлер говорит, вы специалист. Что вы можете сказать мне о сокровищах германских королей? Где их искать? И главное — как найти?

Фабер стоял по стойке «смирно» — собранно, но без подобострастия.

— Мой фюрер, — начал он, и его собственный голос прозвучал ему чужим, ровным и глуховатым. — Археология — не кладоискательство. Это наука, основанная на анализе источников, топографии и систематических раскопках. После находок в Борсуме и Тевтобурге я разработал методику, сочетающую изучение хроник с современными техническими средствами. Это позволяет не копать наугад, а целенаправленно исследовать перспективные районы.

Он делал ставку на это — на «методику», на «науку». Он пытался выиграть время, увести разговор в сторону планов и графиков.

Гитлер нетерпеливо мотнул головой.

— Мне неинтересны ваши методики. Мне интересен результат. Конкретика. Назовите место.

В кабинете повисла тишина. Геринг едва заметно улыбнулся. Гиммлер, казалось, перестал дышать.

И в этот момент в голове у Фабера всё окончательно встало на свои места. Страх испарился, оставив после себя кристально холодный расчёт. Он видел ловушку. Если он назовёт Трир — его отправят туда под конвоем, и 18 килограммов золота станут достоянием рейха, а он навсегда превратится в приставленного к нему сторожа. Золото не купит ему свободу, оно прикуёт его цепью. Если он промолчит или скажет, что не знает, — он уничтожит свою полезность здесь и сейчас. Гиммлер не простит второго провала.

Оставался один путь. Отдать что-то ценное, но не самое ценное. Купить себе кредит доверия и, что важнее, — время и относительную свободу действий.

Он поднял голову и встретился взглядом с Гитлером. Не с вызовом, а с видом учёного, погружённого в свои расчёты.

— На основе анализа хроник XIV века и городской топографии, наиболее перспективным местом для обнаружения значительного клада драгоценных металлов я считаю старый город Эрфурт. А именно — район бывшего еврейского квартала. В период погромов и эпидемий чёрной смерти зажиточные семьи могли спешно прятать свои ценности. Вероятность обнаружить такой тайник высока. Для подтверждения необходима предварительная разведка с применением детекторов металла.