В трактире наступила тишина. Потом кто-то сдержанно хихикнул.

— Вы хотите… закопать их обратно? — спросил трактирщик.

— Нет! — твердо сказал Фабер. — Я хочу их выровнять. Все ямы должны быть одинаковой глубины. Порядок должен быть во всем. Это наш принцип.

На следующий день он снова пришел на холм. Теперь у него была не только лопата, но и длинная мерная линейка, и большой холщовый мешок. Он начал с первой ямы, замерил ее глубину, затем пошел ко второй, сравнил, и начал либо подкапывать ее, чтобы углубить, либо, наоборот, немного засыпать. Он работал медленно, педантично. Иногда он что-то вынимал из мешка и бросал в яму — камень, ком земли для выравнивания. Теперь за ним почти никто не наблюдал. Все в Барсуме решили, что берлинский доктор окончательно спятил. Но в его безумии была такая методичная, педантичная немецкая логика, что это вызывало не насмешку, а странное уважение. Сумасшедший, но свой, правильный сумасшедший.

19 октября 1934 г., Борсум.

Раскоп номер семь. Там где лежал клад. Она была одной из самых не глубоких. Он опустился на колени и осторожно, уже пальцами в грубой перчатке с обрезанными кончиками, стал разгребать холодную, влажную землю. Из темноты проступил четкий, округлый край.

Он поднял голову. На краю поля, прислонившись к изгороди, курил фермер, хозяин земли. Поодаль двое мальчишек что то пинали ногами, изредка поглядывая на одинокую фигуру с лопатой.

Фабер позвал. Голос прозвучал громче, чем он планировал, отрывисто и властно:

— Герр Майер! Прошу вас! И полицию. Немедленно.

Фермер оторвался от изгороди, лицо его выразило сначала раздражение, потом недоумение.

— Что случилось, доктор? Змею откопали?

— Нечто более важное. Государственной важности. — Фабер встал, отряхивая колени. Взгляд его был твердым, лишенным обычной рассеянности чудака. — И чтобы был фотограф. Любой. В полиции есть же фотограф? Бегите!

Последние слова он бросил мальчишкам, которые застыли, завороженные переменой в голосе незнакомца. Они рванули с места, как ошпаренные.

Час спустя холм напоминал муравейник, в который ткнули палкой. Солнце, пробиваясь сквозь осеннюю мглу, выхватывало из толпы лица: растерянные, жадные, испуганные. Прибыл заместитель бургомистра, тучный мужчина с партийным значком, от которого несло дешевой помадой и важностью. Два жандарма в зелёных шинелях бестолково огораживали пространство. Фотограф, тощий человек, в полицейской форме, что висела на нем мешком, с глазами испуганной птицы, возился со своим треножным ящиком, что-то бормоча про свет.

Но все смолкли, когда Фабер, уже без лопаты, с маленькой кисточкой в руках, снова опустился на колени. Он работал теперь с театральной, преувеличенной осторожностью. Каждое движение было рассчитано, медленно. Щетка сметала пылинку за пылинкой. Фотограф, заикаясь, просил его «задержаться, герр доктор, для снимка!». Вспышка магния ослепительно белым огнём прожигала мглу, оставляя в глазах фиолетовые пятна.

Из земли, словно череп древнего исполина, показался кувшин. Небольшой, пузатый, с отбитым горлом, залепленный вековой глиной.

— Свидетели… все вы свидетели, — проговорил Фабер, и его голос дрогнул — на этот раз без притворства. Адреналин и холодный ужас от того, что он сейчас наделал, сжимали горло. — Я, доктор Иоганн Фабер, сотрудник Общества «Наследие предков», в присутствии уполномоченных лиц…

Он не договорил. Руки в кожаных перчатках крепко обхватили холодную глину. Лёгкий рывок — и горшок, отяжелевший за два тысячелетия, с глухим стуком встал на расстеленный у ямы чистый холщовый мешок.

Толпа замерла, затаив дыхание. Даже жандармы вытянули шеи.

Фабер перевернул сосуд.

Тишину разорвал сухой, металлический шорох, перешедший в звон. На грубую ткань высыпался поток. Не сразу можно было разобрать что — просто тёмная, переливающаяся тусклым блеском груда. Потом глаз начал выхватывать формы: плоские окислившиеся диски с профилями, маленькие бруски, кольцо.

— Матерь Божья… — прошептал кто-то из толпы.

— Это же… монеты? — сорвался голос у фотографа.

— Молчать! — рявкнул представитель бургомистра, но сам не мог оторвать глаз. Его пухлые пальцы нервно теребили партийный значок.

Фабер не смотрел на них. Он смотрел на монеты. Его взгляд, привыкший анализировать, уже бежал по профилям, выискивая знакомые контуры.

— Начинайте опись, — сказал он жандармам, и его голос снова стал ровным, служебным. — Всё должно быть задокументировано. Каждая монета.

Он сам сел на корточки рядом с кучей сокровищ, беря на себя роль эксперта. Под диктовку бургомистративного чиновника он начал описывать находку, ощущая на себе восторженные, алчные, испуганные взгляды.

Вечером, в прокуренной комнате почтового отделения, он составлял две телеграммы. Первая — в Берлин, Вирту, срочная и победная:

«БОРСУМ. ОБНАРУЖЕН УНИКАЛЬНЫЙ КЛАД РИМСКОГО СЕРЕБРА И ЗОЛОТА. ОБЪЕМ И ЗНАЧЕНИЕ ЧРЕЗВЫЧАЙНЫ. ТРЕБУЕТСЯ ВАШЕ НЕМЕДЛЕННОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ. РАБОТЫ В ЛЕСУ ПРИОСТАНОВЛЕНЫ. ФАБЕР».

Вторая — начальнику полиции Хильдесхайма, копия в местное управление НСДАП:

«ДОКЛАДЫВАЮ ОБ ОБНАРУЖЕНИИ КЛАДА НА ТЕРРИТОРИИ ОБЩИНЫ БОРСУМ. НАХОДКА ИЗЪЯТА, ОПЕЧАТАНА, НАХОДИТСЯ ПОД ОХРАНОЙ. ПРОШУ РАСПОРЯДИТЬСЯ О ЕЁ СОХРАННОСТИ ДО ПРИБЫТИЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ БЕРЛИНА. Д-Р И. ФАБЕР, ОБЩЕСТВО «НАСЛЕДИЕ ПРЕДКОВ».

Он вышел на крыльцо. Ночь еще не наступила, но уже было темно, без звёзд. Где-то в деревне лаяли собаки. В сейфе ратуши, лежало доказательство. Доказательство сложной, неудобной правды. А впереди была дорога назад — не в Тевтобургский лес, а обратно в Берлин.

Фабер закурил, глубоко затягиваясь. Дым таял в чёрном осеннем воздухе. Игра только начиналась. И первая фигура была уже выставлена на доску. Не его фигура. Фигура правды. Очень не удобной для властей правды. Теперь предстояло решить, как ею ходить, чтобы не проиграть в первом же ходу.**

----------

** Официально считалось, что Граница Римской империи при Августе проходила по Рейну, в сотнях километров к юго-западу. Легионы не доходили сюда. Никогда. Значит, торговля. Или наёмники. Или трофеи, прошедшие через десятки рук. Это не потеря легионера. Это след сложного мира, где германцы не были дикими зверьми в непроходимых лесах. Они были частью чего-то большего. Они торговали, служили, перенимали. Этот клад — не доказательство битвы. Он — доказательство связей, торговли. И эти связи разрушают всё, во что здесь верят.

20 октября 1934 г., Борсум

Раннее утро было серым и сырым. Туман лежал на полях, крыши домов блестели от влаги. Фабер спал тяжело, без снов, как человек, вымотанный долгой работой. Его разбудил не свет, а шум.

Сначала он услышал грубый рокот мотора на узкой деревенской улице. Звук был чужим, городским, он резал тишину. Потом послышались резкие, отрывистые команды. Топот сапог по брусчатке. Голос, требовавший кого-то найти.

Фабер резко сел на кровати. Сердце глухо стукнуло где-то в горле. Он подошёл к окну, раздвинул занавеску из грубого ситца.

На улице, прямо напротив трактира «У лесника», стоял чёрный автомобиль. Это был большой «Мерседес» с высокой посадкой, служебного вида. Его мотор тихо потрескивал, остывая. Из пассажирской двери вылезал человек в светлом пальто и шляпе. Это был Герман Вирт. Он огляделся по сторонам, его движения были порывистыми, взволнованными.

Со стороны водителя вышел другой. Молодой мужчина в чёрной шинели и фуражке с мёртвой головой. Офицер СС. Он не смотрел по сторонам, как Вирт. Его взгляд, плоский и целенаправленный, поднялся сразу на фасад гостиницы, пробежал по окнам и остановился на том, где стоял Фабер. Казалось, он знал точный адрес.

Фабер отшатнулся от окна, отпустив занавеску. Он быстро стал одеваться. Руки двигались сами, натягивая брюки, застёгивая рубашку. Мысли метались. Вирт — это понятно. Но СС? Так быстро? И почему офицер смотрел прямо на него?