— Ну, если про Бёссем, — сказал другой, помоложе, — то там у них, правда, холм один есть, за деревней. Бронзовым зовется. Местные байки рассказывают, будто там римский обоз с золотом зарыт. Каждый второй парень из Бёссема клянется, что его дед то ли нашел там шлем, то ли монету. Только никто ничего в глаза не видел. Деревенщина, что с них взять. Гордятся, что у них «история».

— А еще говорят, — подхватил первый, — что земля там после дождя костями белеет. Ну, костями… Камнями белеет, скорее. Они ж все там друг другу сказки сказывают, чтоб не так скучно было.

Посыпались другие отрывочные сведения, полные снисходительного пренебрежения к «деревенщинам» из Бёссема. Фабер слушал внимательно, кивал, делал пометки в блокноте, уточняя детали. Его энтузиазм и доверчивость развеселили компанию. Над ним не злобно, но снисходительно подшучивали. Этого он и добивался.

30 сентября 1934 г., Хильдесхайм.

Воскресным вечером, когда город затих, Фабер заперся в своей комнате для написания отчетов. На столе, под колеблющимся светом керосиновой лампы, лежали чистые листы дорогой бумаги, чернильница и его новое перо. Составление отчета было не рутиной, но важнейшей частью операции. Он писал не для отчета, а для будущих проверяющих, для истории, которая однажды будет изучена. И для Вирта, жаждущего пищи для своих мифов.

«Глубокоуважаемый герр доктор Вирт, — начинал он. — Первая неделя полевых работ в Хильдесхайме приносит не столько артефакты, сколько подтверждение Вашей гениальной гипотезы о живучести народной памяти.»

И далее он ткал полотно, сплетая воедино крупицы истины и откровенный вымысел. Он описывал «стонущий камень» из монастырской хроники, привязывая его к рассказам о «железных людях», поглощенных землей у мельницы. Сухой язык архива превращался под его пером в поэтичный образ:

«…Кажется, сама земля здесь кричит о древней боли, о битве, стершейся из летописей, но сохранившейся в подсознании народа, как шрам на генетической памяти…»

Он упоминал беседу с пастором, препарируя его осторожные слова:

«…Даже служители нового Бога признают, что под полом их святилищ лежит более древний, языческий трепет. Они называют это сказками, но мы-то знаем, герр доктор, что сказка — это искаженное эхо великой правды…»

Отчет заканчивался не выводом, а мостом к следующему шагу:

«…Хотя материальных свидетельств в границах города пока не обнаружено, вектор устной традиции единодушно указывает на окрестные деревни, в частности, на Борсум. Там, согласно нескольким независимым источникам, существует холм, где «земля отдает холодом железа» даже летом. Полагаю своим долгом проследить эту нить до конца. Завтра я перемещаюсь в Борсум для продолжения изысканий.»

Он перечитал написанное, поправил пару фраз, добавив еще больше пафоса и наукообразия. Письмо было шедевром двусмысленности: для постороннего — отчет усердного ученого, для Вирта — гимн его идеям, для будущего историка — образец того, как конструируется миф. Запечатав конверт, Фабер почувствовал, как еще одна невидимая стена его легенды встала на место. Он отправлял в Берлин не правду, а приманку для фанатика и алиби для себя. В этой игре правда была самым опасным, что у него было, и ее следовало прятать глубже всего.

1 октября 1934 г., Хильдесхайм.

На следующее утро в шесть тридцать Фабер был у главпочтамта на Ратхауштрассе. Отправил письмо и поинтересовался машиной до Борсума. Он пришел вовремя, как раз через полчаса она должна была отправляться туда. У открытых ворот стоял грузовой «Опель-Блиц» с деревянным кузовом, затянутым брезентом. Шофер, мужчина лет пятидесяти в замасленной куртке, закуривал, опершись на крыло.

— Доброе утро, — обратился к нему Фабер. — Вы в Борсум?

— Ага, — буркнул шофер, оглядывая его с ног до головы. — Почту везу. А вам что?

— Мне нужно туда же. Я исследователь из Берлина. Могу заплатить за проезд.

Шофер почесал щетину.

— Место есть. Только не в кабине, там ящики. В кузове, с грузом. Не тепло.

— Меня устраивает.

— Пять марок.

Фабер без слов отсчитал деньги. Шофер кивнул на открытый задний борт.

— Садитесь там. Тронемся через пятнадцать.

Путь занял полтора часа тряской езды. Грузовик трясло на разбитой дороге, дуло сквозь щели в брезенте. Фабер сидел на ящике с консервами, глядя на проплывающие за холщовым окном осенние поля и редкие деревни. Борсум встретил его грязной, немощеной улицей и запахом навоза. Грузовик остановился у конторы сельскохозяйственного кооператива. Фабер вылез, отряхнулся, поблагодарил шофера и пошел искать жилье.

Комнату он снял у вдовы бывшего учителя, сухой, молчаливой женщины, которая не задавала лишних вопросов. Вечером он был в единственном деревенском трактире «У лесника». Тактика повторилась: посещение местного управителя (бургомистра), осмотр церковных записей (какие есть), беседы со стариками. Громкое представление, рассказ о миссии из Берлина, вопросы про легенды. Местные, коренастые, загорелые мужчины в грубой одежде, отнеслись к нему с глубоким недоверием. Но их местное самолюбие было польщено — большой ученый из столицы приехал именно к ним, в глушь, слушать их байки. И он слушал. Верил каждому слову. Про холм Бронцберг, где «земля гудит», про поле у рек, где «по ночам факелы горят», про камень с «рунами», который на самом деле был просто валуном с выщербленной поверхностью. Всё — для бумажного следа. Его «раскопки» теперь — полевая проверка гипотез, изложенных в отчётах. Он не просто копает наугад, а «проверяет данные, полученные из устной традиции».

2 октября 1934 г., Борсум.

На следующее утро Фабер начал копать. Системно, методично. Он разметил на холме и вокруг него сетку из девяти ям. Каждое утро он приходил с инструментами и копал. Местные мальчишки первое время бегали за ним толпой, взрослые подходили посмотреть после работы. Он аккуратно просеивал землю, складывал камни в кучки, изучал слои грунта. И не находил абсолютно ничего. Через неделю его стали окружать только из вежливости. Мальчишкам стало скучно. Фермер, на чьей земле был холм, махнул рукой, разрешив копать, где угодно — все равно земля отдыхает под паром.

Потом он копал у леса, потом между речек, потом там, где в далеком будущем 2017 будет найден клад, потом у озера.

Тогда, в 2017, когда его отправили вместе с полицейскими следователями (кладоискатель утаил находку и это потом вскрылось, потому и следствие) вести раскопки на месте найденного он вечером с ребятами из полиции за пивом обсуждал с ними, а возможно ли было найти этот клад без металлоискателя. Вспомнили Стивенсона с картой сокровищ Флинта. Набравшись тогда по самое горло крепкого лагера они на месте клада всё в шагах мерили до приметных точек местности и составляли дружно «карту сокровища». Было много веселья, смеха. Сейчас эта глупая пьяная выходка пригодилась. Без металлоискателя он вряд ли бы нашел эти монеты.

В каждом месте он копал ямы разной глубины: где-то по колено, где-то по бедро. Там где нашли клад в будущем он услышал заветный «звяк» глиняного сосуда с монетами, но не стал выкапывать, наоборот, чуть присыпал и утромбовал.

Он копал, копал, копал. Его ладони, не смотря на перчатки с обрезанными пальцами, которые вызвал удивление у местных, получили мозоли от лопаты. Местные в пивной даже уважительно стали к нему относиться. Пусть чудаковатый, но трудолюбивый герр-доктор. Чужой труд они уважали. Они знали не в теории, что значит копать землю. Его цель, пусть и не понятная вызывала уважение его отношением к труду.

18 октября 1934 г., Борсум

Чуть больше, чем две недели пустых раскопок. Макс пришел в трактир вечером с видом глубоко озабоченного человека.

— Я ничего не нашел. Но я не могу так оставить, — громко заявил он, обращаясь ко всем присутствующим. — Я выкопал тридцать ям. Но они все разной глубины. Это… это неправильно. Это не по-немецки. Мое чувство порядка, мой перфекционизм не позволяют мне оставить такой беспорядок в земле. Это же не аккуратно.