Гитлер кивнул, окончательно удовлетворив своё любопытство. Его интерес к людям в нише иссяк. Они были для него теперь не людьми, а иллюстрацией к учебнику расовой теории. Он повернулся и направил луч фонаря вглубь подвала, где в луче света, как по волшебству, вспыхнула груда золотых слитков. Всё остальное — эти тёмные, испуганные лица «исторического шлака» — перестало существовать. Его ждало главное. Наследие творцов, а не тех, кто за ними убирал.

Геринг, пропуская фюрера вперёд, бросил последний взгляд на людей в углу. В его глазах не было философских размышлений. Был лишь холодный, прагматичный расчёт: лишние свидетели низшей расы. Но это был вопрос на потом. Сейчас важнее было золото.

Они направились ко взорванному пролому, минуя цепочку десантиников, сгибающихся под тяжестью слитков. Фабер, увидев их движение, хотел было что-то сказать — предостеречь, — но остановил себя. Что он мог сказать? Теперь это было бессмысленно.

Гитлер первым шагнул в проём. Его сапоги заскребли по обломкам камня. Потом он скрылся в темноте, освещаемой лишь отблесками фонарей снизу. За ним, кряхтя и отдуваясь, протиснулся Геринг.

И вот они оказались внизу.

Даже Геринг, видавший богатые коллекции, потерял дар речи. Фонарь в руке Гитлера выхватывал из мрака фрагменты безумия: гору слитков, уходящую в темноту; целое ожерелье из изумрудов размером с голубиное яйцо, валявшееся под ногами, как брошенная игрушка; золотую статую божества в полроста, уже обмотанную тросами для подъёма.

Он подошёл к груде золота, наклонился и поднял какую-то золотую пластину.

— Фабер, смотрите! — сказал Гитлер, не отрывая глаз от золотой пластины в его руках. Луч фонаря скользил по чётким, геометрическим линиям свастики — Вы были правы. Это не просто сокровища. Это — доказательство. Наши предки оставили нам знак. Они были здесь.

Он поднял табличку выше, чтобы свет играл на поверхности пластины со свастикой, с древним символом удачи, благополучия, жизни и движения.

— Тот же символ. Тот же дух. — Его голос звучал тихо, но с непоколебимой уверенностью. — Они шли этим путём, несли этот знак. А мы… мы идём по их следам, чтобы вернуть то, что принадлежит нам по праву крови.

Он повернулся к Фаберу. В глазах Гитлера горела та же одержимость, что и прежде, но теперь в них появилось холодное, почти спокойное торжество. Сомнения не осталось.

— Видите? История не лжёт. Она ждала нашего возвращения.

Гитлер стоял, задрав голову. Он смотрел не на золото. Он смотрел в темноту сводов, как будто видел там лицо того самого древнего ария, который привёл его сюда.

— Слышите? — сказал он так тихо, что Геринг едва разобрал. — Они здесь. Они одобряют.

11:30. Грабёж в разгаре.

Фабер стоял, прислонившись к сырой каменной кладке, и смотрел на спину своего фюрера. Тот осторожно, почти благоговейно, наклонился над грудой слитков, протянул руку, коснулся холодного, гладкого металла. Его плечи вздрогнули от сдержанного восторга. В свете фонаря синяя краска на его щеке отслоилась куском, обнажив бледную, измождённую кожу. В этом жесте было что-то мелкое, жадное, лишённое величия.

И в голове Фабера, забитой пылью, гулом лебёдок и криками команд, прорезалась ясная, ледяная мысль. Мысль, которая была хуже любого страха, потому что лишала всё происходящее даже призрака исторической значимости.

Нет, мой фюрер. Вы не брахман.

Слова Гитлера из кают-компании дирижабля — о том, что весь немецкий народ есть высшая каста мира — теперь казались пустым, трескучим фасадом.

Брахман, хранитель знания и ритуала, не стал бы ползать по пыльным подвалам чуждого ему бога. Он не стал бы красить лицо дешёвой краской, чтобы напугать чернь. Он отдал бы приказ. Чёткий, холодный, непререкаемый приказ — и кшатрии, воины, исполнили бы его, не запятнав его рук грязью грабежа.

Фабер смотрел, как Гитлер поднял слиток, повертел его в руках, пытаясь оценить вес, и что-то сказал Герингу. Тот засмеялся своим грубым, сытым смехом. Картина была до боли ясна.

Вы даже не кшатрий. Настоящий воин-кшатрий знает кодекс чести. Он грабит открыто, с мечом в руке, и называет это данью или военной добычей. Он не притворяется богом. Он сам — земное олицетворение силы.

Перед ним копошились не воины нового арийского порядка. Копошились шудры. Воры. Плебеи, прорвавшиеся в запретное святилище и хватающие всё, что плохо лежит, в истерическом восторге от своей наглости. Геринг с его алчным хохотом — типичный вайшья, лавочник, считающий барыши. А сам фюрер… сам фюрер был худшим из всего. Он был нищим шудрой, укравшим у спящего махараджи одну-единственную монету и трясущимся от восторга, что ему это сошло с рук.

Он строил свои теории о чистоте крови, о мировом господстве, о тысячелетнем рейхе — но в его душе навсегда застрял голодный, озлобленный австрийский плебей из мужского общежития в Вене. Тот, кому отказывали в приёме в Академию художеств. Тот, кто завидовал чужому богатству, чужому положению, чужой утончённости. И теперь, получив в руки всю мощь государства, он использовал её не для того, чтобы созидать, а для того, чтобы выместить эту старую, грызущую зависть. Он не хотел управлять миром как брахман-философ. Он хотел его обокрасть. Присвоить себе его золото, его территорию, его статус — как этот слиток, который он сейчас сжимал в потной ладони.

И самое страшное, понял Фабер, что и он сам — такой же. Не брахман, пришедший исправить историю. Он — расчётливый шудра. Интеллектуальный вор, который подменил истину ложью, священную традицию — циничной мистификацией, а теперь водил по святыням других воров, ещё более мелких и пошлых, чем он сам. Они все здесь, в этом подвале, были одного поля ягода. Разного масштаба, разного ума, но одной, низкой, воровской породы.

Их «Валгалла», их возвращение наследия предков — было всего лишь грандиозным, кровавым налётом. Сагой, сочинённой нищими для самих себя.

Гитлер обернулся, и его взгляд, сияющий фанатичным счастьем, встретился с взглядом Фабера. В этот момент Фабер не увидел в нём ни пророка, ни фюрера, ни даже опасного безумца. Он увидел человека с синим, облезающим лицом, с глазами, горящими жадным блеском найденной на помойке игрушки.

— Фабер! — крикнул Гитлер, перекрывая шум. — Смотри! Это же… это же наше! По-настоящему наше!

Да, — подумал Фабер, чувствуя, как кислота этого осознания разъедает его изнутри.

— Ваше, мой фюрер. Ваше и таких, как вы. Вы наконец-то нашли своё.

11 февраля, примерно в 10:00–10:30, подвалы Храма Падманабхасвами

Гитлер перешёл в соседнее, более просторное подземелье. Сводчатый потолок здесь был выше. И в центре, на невысоком каменном помосте, стоял он.

Золотой трон.

Он не был похож на европейские троны. Это было массивное, приземистое сиденье из тёмного, почти чёрного дерева, сплошь покрытое чеканными золотыми пластинами. На спинке и подлокотниках были вычеканены слоны, цветы лотоса, мифические птицы. Трон был завален золотыми вещами, как прилавок барахолки: на нём лежали несколько цепей, пара небольших сосудов, какая-то пёстрая ткань, истлевшая от времени,

Гитлер остановился и простонал от восторга — коротко и беззвучно, лишь приоткрыв рот. Он указал на трон дрожащим пальцем.

— Вот он… — прошептал он. — Из видения. Тот самый.

Геринг, тяжёло дыша от непривычки к спёртому воздуху, подошёл сзади. Его глаза оценивающе скользнули по золоту.

— Колоссально, мой фюрер. Просто колоссально. Знаете, его бы прекрасно поставить в Рейхстаге. В зале заседаний. Вы очень бы… импозантно смотрелись на таком.

Гитлер отмахнулся, не оборачиваясь. Его взгляд был прикован к трону.