Для этих людей, выросших в нищей, раздавленной Версалем Германии, прошедших через гиперинфляцию, видевших бедность на каждом углу, такое богатство было не просто сокровищем. Это было потрясение физиологическое. Они замерли на пороге, глотая пыльный, металлический воздух, не в силах пошевелить рукой, чтобы взять что-то. Их мозг отказывался обрабатывать масштаб. Свет фонарей, пробивая пыльную завесу, не просто освещал — он оживлял металл. Казалось, золото и камни, столетия пролежавшие в неподвижности, начинали дышать от этого вторжения, отдавая накопленный холод камня и запёкшийся, затхлый запах веков. Воздух стал тяжёлым не только от пыли, но и от этого немого сияния, давящего на зрачки. Один из молодых эсэсовцев, сын сапожника из Рурской области, инстинктивно шагнул назад, наступив на ногу соседу. Его мозг, привыкший к ценам на хлеб, уголь и дешёвое пиво, не мог вместить этот объём ценности.

Первым очнулся оберштурмфюрер десанта. Его голос прозвучал хрипло, срываясь:

— Тележки! Контейнеры! Schnell! Не стоять!

Суетливый, жадный азарт охватил всех. Сперва действовали осторожно, почти благоговейно, боясь что-то повредить. Потом, осознав, что сокровище измеряется тоннами, а не килограммами, начали работать как на конвейере: лопатами грузили монеты в прочные брезентовые мешки, слитки в две-три руки перекладывали на носилки. Золотые цепи толщиной в руку сгребали, как канаты. Драгоценные камни просто сметали совками в стальные ящики с глухим, сухим шелестом. Азарт быстро сменился изнуряющей, потной рутиной. Слитки, такие гладкие и красивые, оказались чудовищно тяжёлыми и неудобными. Их острые углы рвали перчатки и били по пальцам. Мешки с монетами, которые два человека едва могли оторвать от земли, приходилось тащить, спотыкаясь на неровном полу, оставляя за собой дорожки рассыпавшихся дисков. Вскоре все были покрыты липкой смесью пота и вековой пыли, превратившейся в грязь. Лёгкие хрипели. Спины ныли. Это была уже не охота за сокровищами, а каторжная работа на золотом руднике, где платили не деньгами, а самой платой, которую было не унести. Смех и возбуждённые крики стихли, их заменило тяжёлое, сосредоточенное сопение и отрывистые лающие команды.

09:45. Наверху, у грузового люка дирижабля.

Первые мешки начали поднимать на лебёдках. Геринг, наблюдавший за процессом, увидел, как из разорванного мешка при погрузке высыпался поток золотых монет. Они звенящим дождём ударились о борт тележки и покатились по камням. Он подошёл, наклонился, поднял одну. Тяжёлую, почти не тронутую временем. Он сжал её в своей пухлой ладони, почувствовав холод и вес. Потом рассмеялся — громко, раскатисто, срывающимся на хрипоту смехом, в котором было и восторг, и облегчение, и злорадство.

— Чёрт возьми, Фабер! — крикнул он, обращаясь к синелицему штурмбаннфюреру, который поднялся из подвалов храма и координировал погрузку. — Я… я до последнего сомневался! Честное слово! Думал, ведём всех за нос в какую-то мистическую авантюру! А тут… — он разжал ладонь, и золото сверкнуло на солнце, — …тут целые королевства в пыли валяются!

Гитлер стоял рядом. Он не смеялся. Он смотрел, как мешок за мешком, ящик за ящиком исчезают в контейнерах, которые потом поднимаются на тросах и скрываются в чреве его «дракара». Его лицо под синей краской было бледным, глаза горели нечеловеческим, фанатичным огнём. Он не видел богатства. Он видел подтверждение.

— Я говорил, — прошептал он, но его шёпот был слышен в внезапно наступившей тишине. — Я говорил вам всем. Предки… они не врут. Они ведут. Они указали путь, и он привёл нас сюда. К этому.

Он повернулся к Герингу, и в его взгляде было не просто радость, а торжество пророка, чьё слово стало плотью.

— Герман. Надо спуститься в подвалы. Надо увидеть это своими глазами. Не как добычу. Как… возвращение. Нам надо прикоснуться.

Геринг, ещё минуту назад циничный и восторженный, замер. Спуститься в эту каменную могилу, полную пыли и призраков? Но взгляд фюрера не терпел возражений. Это был не приказ. Это был зов. Зов человека, который дошёл до края своей мечты и теперь хотел ступить на неё ногой.

— Конечно, мой фюрер, — кивнул Геринг, внезапно ощутив холодок между лопаток. — Только… осторожно.

Лестница была крутой и скользкой от пыли и рассыпанных мелких монет. Гитлер шёл первым, его фонарь выхватывал из мрака груды камней и блеск металла. Но сначала луч света упал на живых людей.

В нише, у стены, сидели, прижавшись друг к другу, несколько человек в простых белых одеждах. Это были служители храма или, возможно, паломники, не успевшие убежать. Они смотрели на спускающихся синелицых демонов с таким немым, животным ужасом, что даже Геринг на мгновение остановился.

Гитлер тоже замер. Он водил лучом фонаря по их тёмным, испуганным лицам, смуглой коже, крупным, тёмным глазам. На его лице, под слоем синей краски, появилось выражение не гнева, а искреннего, почти научного недоумения. Он обернулся к Фаберу, который шёл прямо за ним.

— Фабер… — произнёс Гитлер тихо, указывая подбородком на людей. — Почему везде цыгане? Там на площади, здесь в храме. Почему везде одни цыгане? На дирижабле вы нам рассказывали о кастах. Какой они касты?

Вопрос повис в сыром, пыльном воздухе. Герингу стало интересно. Теперь это был не просто вопрос о внешности, а проверка расовой теории на месте. Для них это превращалось в полевой эксперимент.

Фабер почувствовал, как под маской краски по его лицу пробегает судорога. Ирония ситуации была чудовищной. Он, создатель этого мифа об ариях, должен был сейчас, в подземелье индийского храма, выступать в роли экскурсовода по социальной иерархии жертв для их палачей.

— Нет, мой фюрер, — ответил он ровным, лекторским тоном, заглушая внутреннюю истерику. — Это не цыгане, это индусы. Судя по их месту здесь, в святилище, и по одеждам… это, скорее всего, не брахманы (жрецы), а служители храма низших каст. Возможно, шудры.

Он сделал паузу, глядя, как луч фонаря Гитлера выхватывает потрёпанные края их одежд, простые, грубые черты лиц, — или даже неприкасаемые, которым дозволено работать в священных местах, но только на самых чёрных работах.

— А цыгане… рома… это совсем другая ветвь. Но ваша догадка о внешнем сходстве, мой фюрер, не лишена основания. Современная наука считает, что предки цыган вышли именно отсюда, с северо-запада Индостана. Около тысячи лет назад. Они были не ариями, а отдельной группой, вероятно, принадлежавшей к низшим кастам. Шли они, по иронии судьбы, почти тем же путём, что и наши предки-арии, только в обратном направлении — с востока на запад. Так что сходство, которое вы уловили… это отголосок великих миграций и социального дна, которое они с собой унесли. Индия — колыбель не только ариев, но и многих других. Цыгане — рома — отдельная история.

В подвале воцарилась тишина. Гитлер разглядывал людей теперь с холодным, аналитическим видом. Его мозг, одержимый идеями чистоты крови, иерархии и миграций, схватывал эту информацию, встраивая её в свою картину мира. Всё складывалось в безупречную, чудовищную логику.

— Значит… — протянул он, и в его голосе звучало не отвращение, а скорее удовлетворение от разгадки, — цыгане даже здесь были низшей кастой. Тот самый осадок, от которого наши предки когда-то очистили здесь всё, создав порядок. А их собратья, ушедшие на запад… стали бродячим отребьем Европы. Всё сходится. — Он медленно кивнул. — Они — как исторический шлак. Наши предки шли сюда на восток, юг, неся свет, порядок и иерархию. А эти… бежали от них по их пути на запад. Как паразиты на теле истории, не способные создать ничего, кроме грязи и беспорядка.

Он сказал это с ледяной убеждённостью, как учёный, сделавший важное открытие. Даже этот мимолётный контакт с реальными людьми был для него лишь подтверждением его теорий.

— Да, мой фюрер, — тихо, почти автоматически согласился Фабер, чувствуя, как от его собственных слов в этом сыром подвале становится физически холодно. Он только что классифицировал живых людей для Гитлера, как энтомолог — насекомых. — Нечто вроде того.