Вот он, ваш Тысячелетний рейх. Его фундамент — не чистая идея. Это — краденные камушки в солдатских карманах. Страх и алчность, одетые в мундир.

Он закрыл блокнот. Предупреждать? Зачем? Потом обдумав мысль, не глядя, он сам ловким движением ссыпал в свой раскрытый портфель с документами горсть рубинов из разбитой шкатулки у ног. Холодный, незначительный вес. И я шудра, — безо всякой горечи констатировал он про себя. Все мы здесь вороватые шудры.

Мысль, змеившаяся в голове Фабера, нашла новую, ещё более ядовитую форму. Он смотрел на синелицых солдат, прячущих по карманам камни, на груды растоптанного золота, на священные изображения, заляпанные грязными сапогами.

Нет, мой фюрер. Мы ошиблись в самой классификации.

Пока мы служили Германии — её машине, её мифам, её порядку — мы ещё могли счесть себя шудрами. Низшими, но всё же слугами в чужом, великом, пусть и чудовищном, храме. Шудра знает своё место. Он не смеет войти в святилище.

Но мы вошли.

Он почувствовал холодный вес камней в портфеле, этот его скромный, циничный трофей.

Мы не просто украли. Мы осквернили. Мы вломились в самое сердце чужой веры, в её сокровенную тайну, и обращали святыни в лом, в сырьё, в валюту. Тогда получается мы даже не слуги. Мы — скверна. Та, что не имеет права даже приближаться. Ракшасы.

Шудра знает ритуал и соблюдает дистанцию. Ракшасы — это сама грязь, которую ритуал призван отринуть. И мы, ваша сверхчеловеческая элита, оказались именно этим — олицетворённой скверной в священном пространстве.

11 февраля, 08:42–13:47. Храм Падманабхасвами

Десантники сновали как муравьи, нагруженные мешками. Теперь, когда фюрер объявил находку «всего лишь золотом», всякая осторожность исчезла. Они работали быстро и грубо. Золотые слитки и украшения сгребали лопатами прямо с пола. Массивную статую божества разрубили топорами на удобные для переноски куски. Мелкие предметы высыпали в ящики.

Весь этот поток стекался из храма к месту высадки дирижабля. Там груз упаковывали в специальные прорезиненные контейнеры, сконструированные для этой операции в Берлине. Полные контейнеры цепляли к тросам лебедки, и они медленно поднимались в зев открытого грузового люка «Гинденбурга».

За пять часов немецкой пунктуальности были вычищены пять подземных хранилищ. Под конец солдаты даже подмели каменные полы, чтобы не осталось ни одной монеты, ни одного крошечного камня.

Шестую, последнюю дверь, украшенную резными змеями и не вскрытую в его времени, Фабер вскрывать запретил. Он указал на изображения и заявил, что согласно их разведданным, за этой дверью за века мог скопиться ядовитый газ или иные ловушки, которые могут убить всех, кто рядом. Рисковать людьми и срывать график операции из-за ещё одной комнаты он не стал. Все согласились.

Ровно в 13:47 последний контейнер был поднят на борт, а десантная группа вернулась в дирижабль. Грузовой люк захлопнулся. «Гинденбург», тяжело нагруженный, начал медленно подниматься, набирая курс на запад, в сторону Аравийского моря.

И только через полчаса после взлёта дирижабля Британский гарнизон в Тривандруме был поднят по тревоге. В город начали приходить перепуганные служители храма с известием о чуде. Для не грамотных индусов происходящее было ясным знаком: сам Вишну или его слуги спустились, чтобы забрать своё. Именно эту версию — о божественном вмешательстве — и услышат позже запоздало прибывшие на тревогу английские колониальные чиновники.

11 февраля 1936 года, около 15 часов. Трюм дирижабля LZ 129. Возвращение над Аравийским морем.

Воздух в грузовом отсеке был спёртым. Сильно пахло потом. Десантники сидели на ящиках, уставшие, с пустыми глазами. Они везли в карманах, в подкладках, в потайных кармашках на брюках свою личную добычу. Напряжение от этого знания висело в воздухе гуще запаха машинного масла и пота.

Фабер, делая вид, что проверяет крепления, остановился возле обершарфюрера Гюнтера. Тот сидел неподвижно, но его глаза не смотрели в пустоту. Они метались по лицам своих солдат, считывая ту же тревогу.

— Обершарфюрер, — тихо сказал Фабер.

Гюнтер медленно перевёл на него взгляд, будто возвращаясь из тяжёлого сна.

— Они не удержались, — констатировал Фабер без предисловий. — Напихали в карманы всё, что плохо лежало. Грезы кончились. Пора возвращаться на реальную землю.

Гюнтер молчал.

— Перед посадкой будет досмотр, — продолжил Фабер тем же ровным, не терпящим возражений тоном. — Не формальный. Полный. СД выставит рентген и металлоискатели. Любой слиток, любая монета — запищат. Камни не конечно запищят, но их все равно найдут. Любой камень будет виден на рентгене. СД очень хорошо научилась на евреях за последние месяцы находить спрятанное на теле человека. Скандал. Трибунал. Расстрел.

Он наклонился чуть ближе, чтобы его не услышали за грохотом двигателей.

— Твои люди — смертники. Если они сейчас же не избавятся от всего лишнего. Всё, что не вошло в наш вчерашний договор. Ты понял меня? Я пронесу только то, о чём мы с тобой говорили. Ровно два камня на человека. Ни грамма больше.

Гюнтер кивнул. Молча. Один раз, коротко.

— Понял, штурмбаннфюрер. Сделаю.

Он поднялся, и его спина вдруг выпрямилась. Усталость исчезла, её сменила опасная, сконцентрированная энергия. Он не стал кричать.

— Всем встать, — сказал Гюнтер негромко, но так, что слова прозвучали чётко в общем гуле. — Выкладываем. Всё. Что взяли. Сейчас.

Последовала секунда оцепенения. Потом кто-то попытался пробормотать: «Да мы ничего, обершарфюрер…» Гюнтер не дал договорить. Он двинулся к говорящему, и того, даже без удара, отшатнуло к стене. Больше вопросов не было.

Через пять минут в отсеке царила тихая, сосредоточенная деятельность, пахнущая страхом. Солдаты, отвернувшись друг от друга, выковыривали из карманов, отдирали от потайных застёжек, вытряхивали из голенищ утаённые камни, золотые монеты, мелкие слитки. Лица у них были серые, каменные. В другом конце трюма, в тени за грузовыми лебедками, куда отошел Гюнтер, он принимал «дань». К нему подходили по одному, протягивали зажатые в кулаке два отборных камня — свою законную, по договору, долю. Остальное, с тихим стуком или коротким звяканьем, сыпалось в оцинкованное ведро у его ног.

Фабер прошёл через отсек. Взгляды, которые раньше скользили по нему как по мебели, теперь на секунду задерживались. В них не было благодарности. Была звериная, немота отчаяния и тупая ненависть. У голодного отняли краюху хлеба. А что такое голод, они знали все. И они не верили Фаберу.

Гюнтер, поймав его взгляд, едва заметно кивнул. Ведро наполнялось.

Гул двигателей был одним и тем же и для фюрера в его каюте, где он, возможно, уже чувствовал первые странные покалывания в руке и сочинял речь о возвращении наследия, и для них здесь, в трюме, где сдавали краденое. Но это были два разных мира, летящих в одном корпусе. Один — в бреду величия. Другой — в страхе и ненависти.

------------------

**Индийский крайт (Bungarus caeruleus), или голубой бунгарус — крайне ядовитая змея из семейства аспидов, обитающая в Южной Азии. Укус часто безболезненный, что опасно задержкой диагностики и лечения. Из-за очень коротких клыков укус часто не оставляет местных отеков или некроза, и жертва (особенно спящая) может его не заметить. Обладает очень сильным нейротоксичным ядом (в 5 раз опаснее кобры), вызывающим паралич. В Индии входит в число самых опасных змей.

11 февраля, вечер. Индийский океан, затем Аравийское море.

Через два часа после взлета, где то за островами Лакшадвип они развернулись, и легли на обратный курс к Ирану. Дирижабль LZ 129 шёл на северо-запад, километр за километром, разрезая тёплый, спокойный воздух над океаном. На много миль вокруг не было ни одного мачтового огонька, ни одного дымка на горизонте. Казалось, сама удача, или те самые древние арии, чьё золото лежало теперь в трюме, благоволили им. Двигатели работали ровно, навигационные расчёты сходились. Всё было по плану. Дирижабль LZ 129 шёл в Иран, но для Фабера мир сузился до одной точки: каюты Гитлера. Он сидел в углу, делая вид, что изучает навигационные расчёты, а на самом деле отсчитывал минуты и прислушивался к звукам в коридорах и каютах. Он ждал начала агонии Гитлера. Фабер помнил каждый момент в подземелье: резкое движение в темноте, тонкое, чешуйчатое тело, юркнувшее в щель. Кайрат. Нейротоксин. Латентный период — от шести до двенадцати часов. И теперь Фабер ждал.