27 декабря 1935 г., Рейхсканцелярия.

Кабинет Гитлера тонул в полумраке, несмотря на день за тяжёлыми бархатными шторами. Воздух был густ от запаха воска для мебели, дорогого табака и скрытого напряжения. За массивным столом сидели те, кто решал судьбы мира. Гитлер, откинувшись в кресле, слушал доклад о финансировании предстоящей Олимпиады. Лицо его было непроницаемо, но пальцы постукивали по резному подлокотнику.

Герман Геринг, развалившись в соседнем кресле, с видимым удовольствием наблюдал за Генрихом Гиммлером. Тот, чопорный и безупречный, докладывал о расовых исследованиях «Аненербе», но каждый его тезис о великом прошлом арийцев лишь подчёркивал неловкий вопрос: где материальные плоды этих изысканий?

— Всё это, конечно, фундаментально, Генрих, — негромко, но чётко вставил Геринг, перехватывая нить разговора. — Мы погружаемся в глубины истории. Но, простите, с практической точки зрения… Ваш институт нашёл серебряные монеты в раскопе под Ганновером. Прекрасно. А где золото короля Теодориха? Где боевые трофеи, которые пополнили бы казну рейха? Или хотя бы партийную кассу?

Гитлер медленно повернул голову к Гиммлеру. Его взгляд, обычно рассеянный во время финансовых дискуссий, стал острым и цепким.

— Рейхсфюрер, — сказал он без повышения тона. — А действительно, где? Сокровища германских королей, добыча ариев… Это ведь не только теория. Это должно быть наследие, которое мы можем взять в руки.

Гиммлер слегка побледнел. Он откашлялся.

— Мой фюрер, исследования ведутся. Это процесс…

— Процесс, — перебил Геринг, насмешливо щурясь. — У вашего сотрудника, этого… Фабера, наверное, есть своё мнение. Он же у вас один из перспективных умов? Пусть он и скажет. Нашёл всего лишь серебро. А где золото предков?

В кабинете повисла тишина. Геббельс, молча наблюдавший до этого, с интересом склонил голову. Гитлер не сводил глаз с Гиммлера.

— Завтра, — отчеканил Гитлер. — В десять утра. Пригласите вашего Фабера. Мне интересно услышать от него ответ.

27 декабря 1935 г., «Аненербе».

Фабер сидел в своём кабинете, гадал, что теперь отдать. Золото Трира? 18 килограммов римских монет было весомым богатством только для одного человека. В масштабах государства это капля в море. Всего лишь 20–30 годовых зарплат рабочего среднего уровня**. Но даже если им отдать золото Трира, их же аппетиты только раззадорятся. Нужна более значительная цель. Такая, о которую они обламают свои зубы, но не смогут пройти мимо неё.

Глядя на карту мира. Боль в боку была тупым напоминанием: он жив лишь потому, что полезен. Полезен в качестве учёного, символа, шестерёнки. Система перемолола покушение на него в пропаганду, его страдание — в анекдот, а его самого — в заложника собственного успеха.

Он водил пальцем по карте. Европа сжималась в кулак. Скоро начнётся. Испания, Австрия, Чехословакия… а потом Польша, Франция. И снова миллионы смертей под марши. Он не мог этого остановить. Но что, если… изменить направление удара?

Его палец упёрся в треугольник Индостана. Британская Индия. Жизненный нерв империи. Чтобы добраться сюда, нужно бeltn либо разбить Королевский флот. либо… заставить фанатиков в Берлине поверить, что они могут урвать кусок здесь и сейчас. Поверить так сильно, чтобы бросить на это лучшие силы, разведку, диверсантов. Чтобы спровоцировать кризис, который Лондон не сможет проигнорировать. Кризис, который свяжет Германию по рукам и ногам на другом конце света.

Для этого нужна была приманка. Не абстрактная. Конкретная, блистательная, дорогая. И он знал, какую. Он вспомнил пожелтевшие страницы путеводителя по Индии из своей старой жизни. Храм Падманабхасвами в Тривандруме. Легенды о его несметных сокровищах, запечатанных в подземных хранилищах. То, что в его времени будет вскрыто лишь в 2011 году и оценено в двадцать миллиардов долларов. Никто в 1936-м, кроме него, не знал, что легенда — правда.

Это был безумный план. Но у безумия была своя логика. Он даст им цель. А потом, в самый подходящий момент, подскажет, как её достичь. И Германия и Британия схватятся насмерть за призрак, который он им подбросил.

28 декабря. Тот же кабинет.

На следующий день обстановка была ещё более сконцентрированной. Те же лица: Гитлер во главе стола, Геринг с едва уловимой ухмылкой, Геббельс, пытливо всматривающийся в каждого, и Гиммлер, чьё лицо напоминало застывшую маску. Они ждали.

Дверь из приёмной открылась, и в кабинет вошёл Йоганн Фабер. Он был бледен, но держался прямо, отдал чёткое, как удар топора, «Хайль, мой фюрер» и замер в почтительной стойке, уставившись в пространство над головой Гитлера.

— Подойдите ближе, гауптштурмфюрер Фабер, — сказал Гитлер. Его голос был ровным, без эмоций.

Фабер сделал три точных шага и снова замер.

Гитлер обвёл взглядом своих приближённых, затем уставился прямо на Фабера. Его пронзительный, бледно-голубой взгляд, казалось, пытался проникнуть за черепную кость.

— Вчера мы говорили о наследии, — начал Гитлер, не повышая голоса. — Рейхсфюрер Гиммлер рассказывает о великом прошлом нашей расы. Герр министр Геринг справедливо интересуется практической стороной. Так где же оно? Где золото ариев? Где сокровища, которые по праву должны принадлежать нам, их наследникам? Я хочу услышать ваш ответ. Честный ответ.

Все взгляды впились в Фабера. Геринг с нескрываемым любопытством. Гиммлер с ледяным предостережением. Геббельс, как режиссёр, оценивающий игру актёра. И взгляд Гитлера — тяжёлый, требовательный, не терпящий пустых слов.

Воздух в кабинете стал густым, как кисель. От ответа этого человека, стоящего по стойке смирно посреди ковра, теперь зависело многое. Возможно, всё.

28 декабря 1935 года. Рейхсканцелярия.

Тишина в кабинете была тяжёлой. Фабер чувствовал, как взгляд Гитлера буравит его лоб, стараясь выудить ответ из черепа. Секунда тянулась за секундой. Он знал, что промедление смерти подобно. Но и правду сказать он не мог. Слова о «золоте духа» были бы немедленно раздавлены циничным хохотом Геринга и холодным раздражением фюрера, ждущего конкретики.

Он сделал едва заметный вдох. Воздух пах дубовым деревом стола, дорогим табаком и влажной шерстью мундиров.

— Мой фюрер, — начал он, и его голос прозвучал тихо, но чётко, нарушая тишину. — Золото… королей и вождей… оно существует. Я видел его.

В кабинете что-то изменилось. Напряжение не спало, но его характер сменился. Из ожидания разгневанной реакции стало ожиданием продолжения. Геринг перестал щуриться, его брови поползли вверх. Гиммлер замер, не шелохнувшись. Геббельс наклонился вперёд, положив локти на стол. Гитлер не моргнул.

— После ранения, — продолжил Фабер, глядя теперь чуть выше головы фюрера, в пространство, как бы вспомивая, — первую неделю я провёл на грани. Между жизнью и… не жизнью. В бреду. Но не только от лихорадки. Перед этим я много работал над картами. Над путями ариев по заданию рейхсфюрера. И в ночь Самайн, когда граница между мирами тонка… будто сами предки дали ответ. Не на мой вопрос. На тот, что я даже задать не успел.

Он замолчал, дав словам осесть. Глаза Гиммлера за стеклами пенсне вдруг загорелись тем самым фанатичным, мистическим огнём, который Фабер видел у Вирта.

— Я видел их путь, — сказал Фабер, и его голос приобрёл монотонную, повествовательную интонацию. — От снегов Гипербореи. Вниз, через степи Евромы. Потом — разворот. На юг. Через горные перевалы Персии. В долину Инда. И дальше, в самую сердцевину Индии. Я видел пыль от копыт их коней. Видел отблески их бронзовых мечей на солнце. Они не просто шли. Они оставляли след.

Он снова сделал паузу, переводя взгляд на лица слушателей. Гитлер слушал, откинувшись на спинку кресла, его пальцы теперь лежали неподвижно. В его взгляде было недоверие, смешанное с любопытством.