Площадка. Пока Вольф дрался за топливо, Фабер с Брауном и двумя местными рабочими-переводчиками вгрызался в землю плато. Они размечали периметр, определяли точки для фундаментов причальных мачт, рассчитывали уклоны для стока воды. Фабер работал лопатой и киркой наравне со всеми. Руки стёр в кровь, спина ныла. Вольф, приезжая с докладами, с удивлением смотрел на запылённого, вспотевшего штурмбаннфюрера, который лично таскал камни.

Инженеры. 25 января, как и было обещано, на тегеранский вокзал прибыл специальный состав. Десять инженеров-монтажников из люфтваффе и три вагона с разобранными стальными конструкциями мачт, цементом, инструментом. Фабер встретил их лично, отвёз на плато, показал разметку. Старший инженер, обер-лейтенант, осмотрел место и одобрительно хмыкнул: «Площадка выбрана грамотно, штурмбаннфюрер. Работать можно». На следующий день загремели отбойные молотки, задымила бетономешалка.

Погода. Каждый вечер Фабер проводил в импровизированной лаборатории в посольстве, куда свозили данные местной метеостанции, построенной, опять же, немцами. Он строил графики, изучал многолетние наблюдения. Картина была ясна: февраль на Иранском нагорье — время редких осадков и относительно стабильных ветров. Окно существовало. Но эти же данные, экстраполированные на маршрут до Индии, рисовали другую картину: на побережье уже начиналось волнение атмосферы. Его собственный, озвученный Герингу дедлайн — 15 февраля — был не прихотью, а жестокой физической реальностью.

Вольф. Отношение адъютанта менялось почти осязаемо. Сначала он видел в Фабере карьериста, любимчика верхов. Но теперь он видел человека, который спит по четыре часа, который знает, как правильно замесить бетон, который может договориться с упрямым персидским чиновником без угроз, одним только знанием местных обычаев. Он видел, как тот же чиновник, получив от Фабера в подарок не деньги, а старинную немецкую гравюру с видом Персеполя, из тех же запасов «Аненербе», решал вопрос в три раза быстрее. Вольф начал не просто исполнять приказы, а предугадывать, что понадобится. Он сам, без напоминаний, раздобыл подробные британские навигационные карты Персидского залива через агентурный канал СД. Он стал не тенью, а правой рукой.

30 января. Вечер.

Основные фундаменты под мачты были залиты. Первая партия топлива надёжно укрыта в земле. Погодный отчёт был готов. Фабер стоял на плато в предрассветном холоде. Рабочие и инженеры спали в палатках. Браун курил у машины. Вольф подошёл и молча протянул ему кружку горячего, страшного на вкус кофе.

— Завтра можно отправлять шифровку, господин штурмбаннфюрер, — тихо сказал Вольф. — Все условия выполнены.

Фабер кивнул. Он смотрел на очертания будущих мачт, торчащие из бетона, как рёбра гигантского скелета. Он построил это. Он превратил бумажный план в бетон, сталь и запах бензина. Маховик, раскрученный им в Берлине, теперь обрёл здесь, в иранской пустыне, свою материальную ось. Остановить его было уже невозможно.

31 января. Посольство.

Фабер провёл весь день, выверяя последние цифры, подписывая акты приёмки работ. Вечером он вызвал шифровальщика посольства.

1 февраля 1936, 06:00. Тегеран. Германское посольство.

Ровно в шесть утра по берлинскому времени Фабер вошёл в коммуникационный центр. Шифровальщик и дежурный офицер встали. Фабер подошёл к телеграфному аппарату. Он был готов. Площадка — готова. Топливо — готово. Мачты — строятся. Погода — разрешает. Все вложенные в него ресурсы, все оказанное безумное доверие, весь этот колоссальный риск — всё это требовало одного-единственного слова.

Он взял бланк, быстро написал адреса: Верховное командование люфтваффе (Геринг), Штаб рейхсфюрера СС (Гиммлер), Министерство пропаганды (Геббельс). Затем, крупными, чёткими буквами, текст:

«ОТВЕТ — ДА. УСЛОВИЯ ВЫПОЛНЕНЫ. ФАБЕР.»

Он протянул бланк шифровальщику.

— Немедленно. Высший приоритет.

Аппарат начал стучать, отбивая точками и тире его приговор. Маховик получил официальное разрешение на последний, необратимый разгон. Всё, что Фабер мог сделать дальше, — это попытаться управлять падением.

------------------------

** Изобретателем дирижабля как управляемого аэростата считается француз Жан Батист Мёнье, предложивший проект в конце XVIII века. Однако первый успешный полет с паровым двигателем совершил другой француз, Анри Жиффар, в 1852 году. Современные же, более совершенные дирижабли жесткой конструкции, известные как цеппелины, были созданы немецким графом Фердинандом фон Цеппелином в 1900 году.

Ключевые фигуры в истории дирижабля:

Жан Батист Мёнье (1755–1830): Предложил концепцию управляемого аэростата с гребными винтами и двигателем.

Анри Жиффар (1825–1882): Реализовал идею Мёнье, совершив первый полет на дирижабле с паровым двигателем в 1852 году.

Фердинанд фон Цеппелин (1838–1917): Создал первый жесткий дирижабль (LZ-1) в 1900 году, положив начало эре цеппелинов.

Альберто Сантос-Дюмон (1873–1932): Французский изобретатель, который в 1901 году облетел Эйфелеву башню, что вызвало большой интерес к дирижаблям.

Конец января 1936. Берлин, Лондон.

Цикл статей, запущенный Геббельсом, сделал своё дело. В немецких газетах тема «арийского наследия» плавно перетекла из научных приложений на первые полосы иллюстрированных журналов. «Куда ушли гиперборейцы?», «Тайна оплавленных воронок Раджастана: оружие богов или следы древней войны?», «Шамбала — миф или историческая реальность?». Подача была мастерской: сухой научный скепсис соседствовал со смелыми гипотезами «передовых исследователей», а за ними следовали восторженные оды немецкой технической мощи, способной «дотянуться до самых тайн мира».

В Лондоне эти публикации сначала вызвали недоумение, а потом — снисходительные усмешки. В редакции «Таймс» колонку с переводом немецких статей о «миграции ариев» озаглавили «Германская мечтательность». В Форин-офисе чиновники, просматривая сводки, качали головами: немцы, видимо, окончательно свихнулись на своём мистическом национализме.

Эта оценка изменилась, когда через дипломатические каналы и доверенных агентов была устроена «утечка». Содержание её было простым и прагматичным: вся эта шумиха про предков и Шамбалу — блестящая дымовая завеса. Истинная цель дирижабля LZ 129 и активности немцев в Иране — разведка и подготовка плацдарма для возможного удара по бакинским нефтяным месторождениям СССР с южного направления.

В кабинетах Уайтхолла и Ми-6 настороженность сменилась пониманием и даже своеобразным восхищением. Всё встало на свои места. Немцы, как всегда, действуют расчётливо. Под прикрытием мистического бреда они готовят реальную военно-стратегическую операцию против своего идеологического противника — большевиков. «Блестящий ход, — заключил один из аналитиков. — Заставить весь мир обсуждать их сказки, пока они прощупывают почву у Каспия». Британское внимание сместилось. Наблюдение за немецкой активностью в Иране продолжилось, но теперь в фокусе были военные советники и инженеры у границ Советского Азербайджана, а не археологи. Мистика перестала быть угрозой, став лишь эксцентричным фоном для привычной игры разведок. Однако в отделе «Д» МИ-6, отвечавшем за дезинформацию, на стенде с немецкими газетными вырезками один из молодых аналитиков, бывший филолог, карандашом обвёл несколько формулировок.

«Слишком гладко, — написал он на полях рапорта. — Последовательность тезисов напоминает не спонтанный научный спор, а сценарий. От миграций ариев — к «следам войны богов» — к Шамбале. Каждая статья отвечает на вопрос, поставленный предыдущей. Это не поиск истины. Это конструктор. Вопрос: для кого они его собирают?»

Его начальник, просмотрев заметку, хмыкнул и бросил бумагу в корзину. «Билл, немцы помешаны на системности даже в своих бреднях. Не ищите рационального замысла там, где достаточно объяснить всё немецкой педантичностью и глупостью. Следите за железной дорогой к Баку».