Веки сомкнулись сами. Тяжелые, как свинцовые ставни. Это был не сон. А отключение. Побег нервной системы от непосильной нагрузки. От вируса, который он так и не смог изгнать из сознания.

В комнате, залитой призрачным светом хроники, воцарился ровный, тяжелый звук его дыхания.

Тишина комнаты начала заполняться гулом. Сначала далеким. Как шум моря в раковине. Он нарастал. Просачивался сквозь сон. Невнятный ропот тысяч голосов. Фабер ворочался в кресле. Пальцы судорожно вцепились в подлокотники.

Гул уплотнялся. Отдельные крики сливались в общий ритм. Как капли, собирающиеся в поток.

И вот из хаоса вырвалось первое, хриплое:

— Зиг…

За ним — второй голос. Третий. Десятки. Тысячи:

— …Хайль!

Еще удар:

— Зиг…

И ответный грохот. Уже не голосов, а целого народа:

— …Хайль!

Ритм ускорялся. Становился механическим. Нечеловеческим. Это уже не были крики — это была вибрация. Исходившая из стен. Из пола. Наполнявшая кости.

— Зиг…

— …Хайль!

— Зиг… — …Хайль!

— Зиг… — …Хайль! — Зиг… — …Хайль!

Фабер почувствовал, как его сердце начало биться в такт. Гулкий удар в груди — «Зиг». Выдох, выталкивающий душу, — «Хайль».

Он слышал, как нарастающий гул толпы сливался в чудовищный ритм: «Зиг…» — «Хайль!». От этого звука стыла кровь, и он понял, как рождается ад. Он пытался отшатнуться. Зажать уши. Но звук был внутри. Он пульсировал в висках. Стучал в сосудах.

Весь мир свелся к этому ритму. Всепоглощающему. Гипнотическому. Не оставляющему места для мысли.

— Хва-а-а-а-а-ти-т, — его голос прозвучал хрипло и тихо в пустоте. — Хватит.

Фабер сжал кулаки. Ногти впились в ладони до боли.

«Один шанс, — прошептал он, глядя в горящие глаза на стене. — Мне нужен всего один шанс. Одна пуля. Чтобы всё это закончилось, не успев начаться».

Он сказал это вслух. Четко и ясно. И эти слова повисли в комнате, став заклинанием. Молитвой. Обещанием.

Только после этого его ноги подкосились, и он рухнул в кресло, в беспамятстве, которое уже было не сном, а шлюзом в иное время.

18 Сентября 1934 г., Берлин.

Ритм продолжал биться. Зиг. Хайль. Зиг. Хайль. Он не был снаружи. Он пульсировал внутри черепа, совпадая с ударами сердца. Фабер попытался открыть глаза, но веки были свинцовыми. Ритм начал меняться. Теперь в него встроился мерный, дробный стук. Топот. Сотен подошв по твёрдому покрытию. Раз-два. Раз-два.

Die Fahne hoch! Die Reihen fest geschlossen.

Макс застонал и вжал голову в подушку. Не подушку. Во что-то жесткое, пахнущее пылью и дешевым мылом. Мелодия резала мозг. Голова раскалывалась, но это было второстепенно. Главным был пронизывающий, костный холод, въевшийся в каждый сустав.

A marschiert mit ruhig festem Schritt.

Он открыл глаза. Над ним была серая штукатурка, потрескавшаяся звездой. От угла ползла жирная трещина. В комнате стоял ледяной воздух, и дыхание вырывалось изо рта белым облачком. Фабер сбросил колючее шерстяное одеяло и сел, ощущая, как мир плывёт и раскачивается. Он спал одетый. Воротник сорочки жёстким валиком врезался в шею. Брюки, надетые поверх длинного нижнего белья, казались панцирем из ледяного вельвета. Ткань, отсыревшая снизу от вчерашней уличной слякоти, за ночь не высохла, а лишь закостенела, стягивая колени и голени холодными, негнущимися трубами. Носки на ногах были ледяными и влажными, словно он так и не снял их после лужи.

Прямо напротив кровати стоял стол. На нём — графин с водой, неполная бутылка шнапса, пустой стакан. На тарелке лежал кусок хлеба, уже тронутый задубевшей корочкой. Рядом со столом — стул, на спинке его висела одежда. Слева от кровати — окно, затянутое плёнкой конденсата. Висели старые темные шторы из дешового ситца. Справа, в углу, — фаянсовый умывальник с жёлтым подтёком. Над ним полочка со стаканом, куда были воткнуты зубная щётка и бритвенный станок, и маленькое старое зеркальце в потрескавшейся раме. У дальней стены громоздился тяжёлый дубовый шкаф, темный, как гроб.

Kam’raden, die Rotfront und Reaktion erschossen,

Песня гремела теперь прямо под окном. Голоса, молодые и хриплые, орали в унисон, выбивая ритм каблуками. подошел к окну. Пальцы нашли край пожелтевшей занавески из дешевого ситца. Он дёрнул.

Свет был грязно-серым. Улица внизу была заполнена коричневой массой. Колонна штурмовиков. Его взгляд, ещё мутный после сна, скользил по лицам. Они были разными, но орали и шагали как один. Еще не проснувшись до конца, сознание Макса, привыкшее анализировать, начало отмечать детали на автомате: это не парадный расчёт, форма потрёпанная, не все сапоги начищены, идут неровно, молодые. Красные повязки со свастикой на левых рукавах…. Он это изучал. Теперь это двигалось и орало под его окном.

Marschier’n im Geist in unser’n Reihen mit.

Впереди колонны молодой штурмовик, почти мальчик, нёс высоко древко с огромным флагом. Кроваво-красное полотнище со свастикой в белом круге хлопало на ветру, как парус на адской лодке. Дома по обе стороны улицы были увешаны такими же флагами. Свастика на балконах. Свастика на фонарных столбах. Свастика на растяжке над мостовой: «Германия, проснись!».

Он видел такое только на плёнках. Вживую цвета были грубыми, ядовитыми. Мелькнула мысль «...вероятно снимают исторический фильм…». По другому такое было запрещено. Он отпрянул от окна, чтобы не попасть в кадр. Прикрываясь занавеской, снова выглянул, шаря глазами по крышам, подъездам — ни камер, ни операторов, ни щитов с софитами. Только грязный фасад дома напротив и тусклое осеннее небо. В памяти всплыли обрывки ночного кошмара: ритм, лицо в проекторе…

Сердце забилось сухо и часто, где-то в горле. Он сделал несколько коротких вдохов. Потрогал лицо. Щетина. Кожа была его кожей, но под ней всё дрожало. Он посмотрел на руки. Те же самые руки. Но одежда была не его. Серая от давности помятая рубаха, такие же помятые брюки из тонкой шерсти, Но комната была чужой. Узкая, с дубовым шкафом и фаянсовым умывальником с жёлтым подтёком.

— Сон, — прошептал он, и голос его прозвучал хрипло и глухо. — Реконструкция. Кино.

Он ущипнул себя за тыльную сторону ладони, сильно, до боли. Кожа покраснела. Он не проснулся. Шум на улице не стих. Он снова подошёл к окну, украдкой, краем глаза.

Колонна прошла, но улица не опустела. По тротуару шли двое в длинных чёрных шинелях и фуражках с мёртвой головой. Эсэсовцы. Один из них остановил пожилого человека с тростью, что-то коротко, отрывисто сказал. Старик замер, потом медленно, с трудом, будто суставы скрипели, выпрямил спину и поднял руку вперёд.

— Хайль Гитлер, — можно было четко прочитать по губам.

Фабер отвернулся от окна, прислонился к стене, закрыл глаза, снова сделал глубокий вдох. Глубокий вдох не помог. Когда он открыл их, ничего не изменилось. Та же комната. Тот же холод. Его взгляд упал на пол. Возле кровати валялся смятый лист газеты. Он наклонился, поднял его. Бумага была грубая, шершавая, пахла дешёвой краской. Заголовок бил в глаза жирным готическим шрифтом: «ЕВРЕЙСКИЙ ЗАГОВОР РАСКРЫТ! ПРЕДАТЕЛИ СРЕДИ НАС!» Ниже: фотография Гитлера на трибуне, рука занесена в приветствии. Фабер отшвырнул газету, как обжегшись, и тут же, задохнувшись, поднял снова. Его пальцы дрожали, когда он разгладил лист. Взгляд прилип к углу — к дате. 17 сентября 1934 года.

Газета выпала у него из пальцев, шурша, как осенний лист. Поднял её, сложил, положил на стол. На спинке стула возле стола висел пиджак. Не его пиджак. Серая шерсть, покрой другой, старомодный. Он пошарил по карманам. Внутренний карман. Пальцы наткнулись на книжечки в твёрдом переплёте.