Вирт ушел расстроенный, Фабер принялся за работу. Он открыл папку. Перед ним лежала фотография. Череп. Пустые глазницы смотрели в никуда. Этот человек, кто бы он ни был, жил, любил, боялся, надеялся. А теперь он был объектом измерения. Данными для расовой теории.

Он отложил фотографию. Он взял блокнот и карандаш. Он должен был начать работать. Систематизировать. Классифицировать.

Он начал читать первый отчёт. Описание раскопок кургана под Кёнигсбергом. Археолог подробно описывал слои, керамику, расположение костяка. Фабер делал выписки, но его пальцы двигались автоматически. Весь его разум был занят другим: как сделать эту работу бесплодной?

Методика. Её можно сделать чрезмерно сложной. Ввести десятки лишних параметров для измерения. Усложнить классификацию до абсурда. Требовать для каждого черепа не три фотографии, а двадцать, под разными углами. Настаивать на дублировании замеров разными операторами. Требовать оригиналы полевых дневников, сверять каждую цифру. Находить противоречия в существующих классификациях и требовать их разрешения, прежде чем двигаться дальше.

Это будет выглядеть как научная добросовестность. Как педантичность. А на деле — будет тормозить работу. Бесконечно тормозить.

Он написал на чистом листе заголовок: «Предложения по унификации антропометрической методики для отдела полевых исследований „Аненербе“». Под ним он начал составлять список. Пункт первый: «Разработка единого бланка описания, включающего не менее 50 измерительных и 30 описательных признаков». Пункт второй: «Обязательное фотографирование каждого объекта по 12 стандартным проекциям». Пункт третий: «Создание трёх независимых экспертных групп для перекрёстной проверки всех замеров».

Он писал быстро, чётким почерком. Каждый новый пункт добавлял слои бюрократии, требовал времени, людей, ресурсов. Работа по созданию «инструмента» должна была увязнуть в бесконечных согласованиях, уточнениях и проверках.

Он дописал последний пункт и поставил подпись: «Унтерштурмфюрер СС д-р И. Фабер». Потом отложил лист в сторону. Он не собирался создавать расовую теорию. Он собирался создать для неё такое болото из правил и требований, чтобы она в нём утонула, не успев родиться.

Это была его первая, тихая диверсия. Диверсия бюрократа. Единственное оружие, которое у него сейчас было.

Он открыл следующую папку и снова взялся за карандаш.

31 октября 1934 г., Аненербе.

Макс уже несколько дней занимался тем, что ему было глубоко противно. Он сидел за своим столом, расположенном в самом удобном месте. Он сидел, видел всех перед собой в комнате, а они видеть то, что пишет Макс не могли. Перед ним лежала стопка книг. Гобино. Чемберлен. Журналы «Архив расологии и социальной биологии». Отчеты экспедиций в Тибет и Исландию. Его задача, поставленная Зиверсом, была проста: создать связный научный труд. Труд, который доказывал бы историческое право арийской расы на господство и необходимость «жизненного пространства» на Востоке.

Фабер открыл книгу Гобино. Читал. Закрыл. Открыл отчёт антрополога из Мюнхена. Там были таблицы: ширина черепа, выступание затылочного бугра, форма нёба. Цифры должны были доказывать превосходство. Они доказывали только то, что люди разные. Он отложил отчёт.

— Рюдигер, — сказал Фабер, не глядя на него. — Этот отчёт по Восточной Пруссии. Вы уверены в стратиграфии?

Рюдигер встрепенулся.

— Абсолютно, герр унтерштурмфюрер. Данные из довоенных немецких исследований. Совершенно надёжные.

— Довоенных, — повторил Фабер. — То есть до 1914 года. Методики с тех пор изменились. Требуется перепроверка. Запросите оригинальные полевые дневники экспедиции. Все. Если их нет, выводы считать предварительными.

Рюдигер замер. Его лицо выразило недоумение, почти обиду.

— Но… это займёт месяцы! Исследования проводились ещё при кайзере, архивы могли быть утрачены…

— Тем более, — холодно сказал Фабер. — Наша работа должна быть безупречной. Нас будут читать. Нас будут критиковать враги рейха. Каждая цифра должна выдерживать проверку. Иначе весь труд обесценивается. Вы же этого не хотите, доктор Рюдигер?

В голосе Фабера не было угрозы. Только ровная, деловая интонация. Но Рюдигер понял. Это был приказ. Приказ тормозить. Он кивнул, побледнев.

— Я… я запрошу, герр унтерштурмфюрер.

— Ландсберг, — Фабер повернулся к старику. — Ваш анализ черепов из Шлезвига. Вы используете классификацию Фишера?

Ландсберг вздрогнул, оторвавшись от бумаг.

— Да… да, классификация Фишера. Стандартная…

— Она устарела, — отрезал Фабер. — Есть работа Рейхеля из Вены. Более точная. Нужно пересчитать всё по новой методике. Составить сравнительные таблицы. Без этого данные неконкретны.

Лицо Ландсберга стало серым. Пересчитать сотни измерений. Это была каторжная, тупая работа на многие недели. Работа без смысла и результата.

— Я… попробую найти работу Рейхеля, — прошептал он.

— Не попробуете, а найдете, — поправил Фабер. — И приступите. Это приоритет.

Он снова углубился в бумаги. Его тактика была простой. Он не отказывался от работы. Он увязал её в бесконечных, невыполнимых требованиях к точности. Каждый факт нужно было проверить десять раз. Каждую методику — согласовать с гипотетическим, самым строгим критиком. Каждую ссылку — подтвердить оригинальным источником, который, возможно, сгорел в архиве.

Это был саботаж бюрократией. Он заваливал свой же отдел горой бессмысленной, технической работы. Вместо того чтобы сочинять бред о превосходстве, они неделями искали в библиотеке книгу, которая никому не была нужна. Вместо фабрикации данных они перепроверяли чужие, сомнительные данные, находя в них противоречия, которые тут же требовали нового витка проверок.

Фрау Браун принесла почту. Фабер взял конверт со штампом СС. Вскрыл. Это было напоминание от Зиверса. «Ускорить подготовку материалов. К марту ожидается черновик первых глав».

Фабер положил письмо в сторону. Он посмотрел на своих сотрудников. Ландсберг, сгорбившись, что-то исступлённо чертил на листе бумаги. Рюдигер, сжав губы, писал запрос в архив. Фрау Браун стучала на машинке, заполняя журнал учёта рабочего времени.

Он осознал это ясно. Бороться с безумием, сохраняя видимость усердной работы, — это адская, изматывающая умственная работа. Требует железной дисциплины, холодного расчёта и постоянного напряжения. Нужно думать на два шага вперёд, предугадывая, какую чушь могут потребовать, и заранее подставлять под неё логическую мину. Нужно контролировать подчинённых, одних сдерживая, других подталкивая, чтобы вся их энергия уходила в песок бесконечных уточнений. Это была война на истощение. Война с системой, внутри системы. И его единственным оружием были не лопата и кисть, а канцелярские требования, ссылки на методику и мнимый перфекционизм.

Он взял следующий отчёт. Начал читать. Его лицо было бесстрастным. Только глаза, бегающие по строчкам, выдавали невероятную, ежесекундную работу мысли: где слабое место? Какое требование можно выдвинуть, чтобы затормозить это? Какую цитату из какого авторитета можно использовать, чтобы забраковать эти выводы?

Рабочий день шёл своим чередом. В комнате было тихо. Слышался только скрип пера Рюдигера, стук машинки фрау Браун и тяжёлое, прерывистое дыхание доктора Ландсберга, который перелистывал карточки таблиц. Фабер делал свою работу. Он создавал видимость научного поиска. Это было всё, что он сейчас мог сделать. И это отнимало все силы.

------------------

**Веддинг (Wedding) — один из центральных (внутригородских) районов Берлина, и в 1930-е годы он был классическим пролетарским, бедным кварталом, своего рода берлинским аналогом лондонского Ист-Энда или парижских окраин.

31 октября 1934 года, Берлин, 20:00.

Фабер вышел из здания на Дармштеттерштрассе, тяжело вздохнув. Холодный октябрьский воздух, пахнущий дымом и гниющими листьями, обжёг лёгкие, но принёс облегчение. День, проведённый в «метрологии смерти», давил тяжелее свинцовой шинели. Он задрал голову, вглядываясь в прореху между крышами. Ночное небо было чёрным и чистым, звёзды — острыми, ледяными иглами. Самайн. Ночь, когда истончается завеса между мирами. Ирония была горькой, как полынь: он, учёный, играющий в мистика среди фанатиков, вспомнил о кельтском празднике в сердце возрождающегося германского рейха.