— За ясный взор и острый ум! За будущие победы люфтваффе!

Геринг чокнулся с Фабером так, что бокалы чуть не лопнули, и выпил.

Фабер выпил, чувствуя, как жжёт не только коньяк. Он только что подарил Рейху технологию радиоэлектронной борьбы которая будет разработана позже, через 7–8 лет. Кажется, он ускорил ход войны, которую хотел предотвратить, но ведь так он пытался спасти немецких лётчиков, которые в другом будущем сыпались бы десятками в английском небе. В глазах Геринга горела неподдельная, почти братская симпатия. Макс купил своим советом могущественного покровителя.

Гиммлер отпил крошечный глоток и поставил бокал. Его тонкие губы сложились в ничего не выражающую улыбку. Но в глазах, за стёклами пенсне, Фабер прочитал холодный, безошибочный приговор. Этот человек слишком полезен. И полезен не там, где нужно. Он перешёл черту.

Наконец Геринг хлопнул ладонью по столу.

— Спасибо, оберштурмфюрер. Ты честный малый. И глаз у тебя острый. Буду теперь к тебе обращаться.

Генрих, — он обернулся к Гиммлеру, — этого человека надо беречь! Ценный специалист!

Обратная дорога в Берлин прошла в гробовом молчании. Гиммлер не сказал ни слова.

На Принц-Альбрехт-штрассе, в своём кабинете, Гиммлер сел за стол и, не предлагая Фаберу садиться, открыл папку.

— Оберштурмфюрер Фабер, — его голос был тихим и ровным, как лезвие. — Поздравляю с повышением по воле фюрера.

Он достал из ящика новые погоны гауптштурмфюрера СС и положил их на стол.

— Вам нужно обновить мундир. Завтра утром обратитесь к Зиверсу, он передаст вам новый приказ.

25 апреля 1935 г., Аненербе.

Утром в 9-00 Фабер стучал в кабинет Зиверса

— А, Фабер, входите. Поздравляю. Вот ваш новый приказ. — После вручения он помахал рукой, отмахиваясь как от назойливой мухи, показывая, что аудиенция окончена и Фабер должен уйти.

Der Reichsführer-SS

Persönlicher Stab

Berlin, den 24. April 1935

ПРИКАЗ № 42/35-ПЛС

Гауптштурмфюреру СС Й. Фаберу.

В связи с исключительной государственной и научной важностью места Тевтобургской битвы для исторического сознания нации, Вам поручается и вменяется в обязанность **немедленно** выехать в район раскопок близ Калькризе (Оснабрюк) для проведения систематических полевых исследований неограниченной продолжительности.

Задача: Проведение исчерпывающих археологических изысканий, каталогизация находок и обеспечение сохранности памятника.

Отчётность: Ежемесячные письменные отчёты направлять непосредственно в секретариат рейхсфюрера СС.

Приказ вступает в силу немедленно. О прибытии к месту назначения доложить телеграфом в течение 24 часов.

За рейхсфюрера СС: [Подпись адъютанта Вольфа]

Это была не командировка. Это была ссылка. Элегантная, бесшумная, под благовидным предлогом. Его убирали из Берлина, с глаз фюрера и Геринга. Забрасывали обратно в тот самый лес, откуда он только что вырвался к славе.

— Приказ понятен. Герр Зиверс, скажите, что будет с моим отделом, — Макс вспомнил страх фрау Браун остаться без работы. — его расформируют?

— Нет, конечно же. Отдел продолжит работу, и даже штат будет увеличен. Его возглавит Рюдигер. Неделя в Дахау ему пошла на пользу. Он просто горит нетерпением работать в нужном нам направлении. Он взял за основу ваши труды и значительно, очень значительно их расширил. Рейхсфюреру понравилось. Всё, идите.

Фабер щёлкнул каблуками, сделал уже привычный гитлергрюсс и вышел из кабинета.

В хозяйственном отделе Фабер получил полевой комплект формы и билет до Ганновера в один конец. Ему подогнали по фигуре мундир и нашили новые погоны.

Сборы были быстрые, сложило вещи в чемодан, закрыл дверь на ключ и вечером, почти ночью пошел на вокзал. Он шел и размышлял. Он хотел изменить историю, а получил отлучение от мест принятия решений. И в этом забвении, среди холмов Калькризе, ему предстояло заново понять — кто он теперь? Винтик, выброшенный за ненадобностью? Или счастливчик?

Шел и крутил в пальцах утаённую в Борсуме римскую монету — его единственный символ выбора правды. Теперь у него было время. Время думать. Много времени.

25 апреля 1935 года, Берлин. Ночной вокзал.

Фабер стоял на почти пустом перроне Лертерского вокзала. Он курил, глядя, как дым растворяется в холодной ночной мгле под сводами станции, чемодан стоял между ног. Мысль работала с холодной, методичной ясностью, анализируя вечер в Каринхалле по крупицам. Он был слишком полезен Гиммлеру, чтобы его просто убрать. Но он стал слишком заметен другим — Герингу, а возможно, и самому фюреру после выставки. В аппаратной борьбе это смертный приговор иного рода. Не физическое устранение, а политическое. Ссылка — это не наказание за провал. Это карантин для непредсказуемого элемента, чья полезность перевешивается риском его самостоятельности.

Шаги раздались слева. Мужчина в обычном пальто, с поднятым от холода воротником и надвинутой на глаза шляпе остановился рядом.

— Не найдется ли закурить?

Голос был глуховатым, но знакомым. Фабер, не глядя, протянул пачку. Незнакомец взял сигарету, достал спички. Вспыхнувшее на мгновение пламя озарило худощавое, невыразительное лицо с пронзительными, всё запоминающими глазами — Мюллер.

Мюллер прикурил, затянулся, потушил спичку.

— Благодарю. Погода отвратительная.

Фабер молча кивнул. Внутри всё насторожилось. Допрос без протокола. Но кто сообщил так быстро? Рюдигер в Дахау. Из охраны Геринга? Или кто-то из свиты Гиммлера?

Они стояли, куря, глядя на темные пути.

— Удивляет оперативность? — спросил Мюллер, словно отвечая на его мысль. Его голос был ровным, бесцветным. — В аппарате много глаз. И не все они смотрят с восхищением на молодых выскочек, получивших доступ в салоны власти. Есть и такие, кто считает, что карьерный рост должен быть… более плавным. Без резких взлётов. И уж тем более — без фамильярности министров. Таких… слегка корректируют. Ставят на место. Надеюсь, вы понимаете разницу между коррекцией и ликвидацией.

Теперь Фаберу стало ясно. Это не помощь. Это констатация факта: его «подвинули» не потому, что он провалился, а потому, что он слишком преуспел и нажил завистников. Возможно, даже не напрямую в «Аненербе», а среди адъютантов или в аппарате самого Гиммлера. Мюллер здесь не как спаситель, а как наблюдатель, фиксирующий результат внутриаппаратной склоки. И проверяющий — не сломлен ли ценный актив.

— Приказ рейхсфюрера СС я принял к исполнению, — сухо сказал Фабер.

— Разумеется, — кивнул Мюллер. — Формальный повод безупречен: охрана памятника национального значения. Но между нами, как между земляками… что же там, у Геринга, произошло такого, что даже вашей полезности оказалось недостаточно? Что перевесило чашу весов в сторону… лесного уединения?

Фабер затянулся, оценивая риски. Молчать? Но Мюллер уже знает, что что-то было. Ложь будет немедленно разоблачена. Правда же… правда — это валюта. Её можно вложить.

— Министр авиации Геринг пожелал получить экспертизу своей художественной коллекции, — начал Фабер, стараясь говорить нейтрально. — Голландская школа, серебро… К сожалению, герр министр стал жертвой недобросовестных антикваров. Большая часть коллекции — искусные подделки. Кто-то из дарителей, видимо, не посчитал нужным быть щепетильным.

Мюллер не изменился в лице, но Фабер уловил едва заметное движение брови. Интерес. Не личный, а профессиональный. Компромат. Уязвимое место Геринга — его тщеславие и жажда статуса, которым нагло пренебрегли.