Гиммлер, напротив, оставался непроницаем. Его расчёт был иным. Он добился главного: фюрер лично отверг «еврейскую скверну» и утвердил принцип: всё, что добыто, принадлежит аппарату (СС) для «очистки» и утилизации. Контроль над процессом — вот что было его настоящей добычей. Пусть даже эта утилизация была экономически не оптимальной. Власть над символами была важнее биржевых котировок.

Гитлера увели, поддерживая под руки, но теперь он шёл твёрдо. Слабость прошла, оставив после себя не раскаяние, а железную, экспансионистскую решимость. Война за историю только что перешла в новую, тотальную фазу. И первой её жертвой, даже не зная об этом, стал гауптштурмфюрер Фабер, чья работа должна была служить науке, а стала инструментом великого, санкционированного сверху разбоя.

Июль 1935 года. Берлин.

Воздух в техническом отделе СС на Принц-Альбрехт-штрассе был густ от запаха паяльной смолы, чернил и нервного напряжения. Чертежи, рождённые за одну бессонную неделю, лежали стопками на кульманах. Устройство, которое в полевых условиях собирал Шульц под руководством Фабера, теперь обрело официальные контуры и кодовое имя: «Erntegerät» — «Жатвенный прибор». Его схема была до примитивности проста: генератор, катушка-датчик, батарейный отсек, наушники. Гениальность была не в сложности, а в самой идее.

Инженер-оберштурмфюрер, отвечавший за проект, докладывал Гиммлеру, сжимая в потной руке кальку:

— Рейхсфюрер, производство одной тысячи единиц — вопрос шести-восьми недель на заводах концерна «Сименс». Они уже получили спецификации. Проблема не в станках. Проблема в людях. Каждому такому прибору нужен оператор. Не просто солдат, а человек, который сможет отличить сигнал от ржавой банки от сигнала от монеты, который будет методично, сантиметр за сантиметром, прочесывать дворы и подвалы. Таких нужно найти, обучить, свести в команды. Нам потребуются сотни инструкторов. Сам «Эрнтегерат» — это лишь лопата. Главный инструмент — это человек с катушкой в руках и нужной установкой в голове.

Гиммлер слушал, постукивая подточенным карандашом по стеклу стола. Его мысль уже ушла дальше технических спецификаций.

— Начните с подготовки инструкторов немедленно. Используйте сапёрные школы СС. А людей… людей мы найдём. — В его голосе прозвучала та леденящая уверенность, которая не допускала возражений. Приборов может быть и тысяча, и десять тысяч — но каждый из них будет лишь продолжением воли системы.

Пока на заводах «Сименс» перестраивали конвейеры под новый, странный военный заказ, в других кабинетах Берлина шла менее шумная, но не менее важная работа. Между министерством пропаганды на Вильгельмштрассе и штабом СС на Принц-Альбрехт-штрассе установилась прочная, молчаливая связь. Йозеф Геббельс и Генрих Гиммлер, два мастера манипуляции, нашли друг в друге идеальных союзников. Их симбиоз был точен, как работа часового механизма.

Гиммлер поставлял сырьё — не абстрактные идеи, а холодные, осязаемые факты. В кабинет Геббельса ложились акты: вес изъятого в Эрфурте серебра — 28 килограммов 420 граммов. Фотографии потускневших монет с лилиями Капетингов. Крупным планом — ажурная брошь с надписью «Убейте мое сердце». Каждый предмет был материальным доказательством.

Геббельс же был виртуозом превращения. Его перо делало из килограмма серебра — символ векового угнетения, из броши — доказательство изощрённой чуждой эстетики. «Фёлькишер беобахтер» и десятки подконтрольных газет начали ежедневную, методичную кампанию. Заголовки кричали не о безработице или унижениях Версаля — они кричали о «грабителях», которые столетиями «прятали в немецкой земле награбленное у честных ремесленников и крестьян». История переписывалась не в академических трудах, а на страницах дешёвой газетной бумаги. Общественное недовольство, эта грозная и неконтролируемая сила, искусно перенаправлялась. Враг был найден. Он был богат, коварен и жил где-то рядом, а его сокровища лежали буквально у всех под ногами. Геббельс и Гиммлер понимали друг друга без слов: один копал яму, другой мастерски направлял в неё толпу.

Этой направленной толпе требовались проводники. И Гиммлер, педантичный архитектор собственной империи, взялся за строительство нового инструмента. Структура «Наследия предков» («Аненербе») подверглась срочной и радикальной реорганизации. В её недрах были созданы «Sonderkommandos zur kulturellen Wiederherstellung» (зондеркоманды по культурному восстановлению). Звучало наукообразно и благородно.

Их набирали из особого человеческого материала: молодые эсэсовцы с дипломами историков или археологов; техники, разочарованные в рутинной службе; фанатичные выпускники школ СС, горевшие желанием служить не только мечом, но и «лопатой, воскрешающей историю». Их курс был интенсивным и двойственным. С одной стороны — практика: сборка-разборка «Эрнтегерата», чтение сигналов, основы топографической съёмки, упаковка хрупких находок. С другой — идеология: каждая будущая находка преподносилась не как трофей, а как акт высшей исторической справедливости, возвращение немецкому духу того, что у него коварно похитили.

И здесь педантичный ум Гиммлера совершил тихий, но значительный подлог. Гневный приказ фюрера — «всё переплавить!» — был принят к исполнению. Но с одной оговоркой: перед уничтожением каждый предмет должен быть тщательно оценен и каталогизирован. На этапе этой «экспертизы» поток разделится. Безликие слитки и грубые монеты действительно отправятся в ненасытные печи заводов Круппа, пополняя стратегические запасы рейха. Но изящные брактеаты, уникальные чеканы, тончайшей работы филигрань, старинные печати — всё это исчезнет из официальных описей. Оно попадёт в дипломатические багажники, в чемоданы курьеров СД и уплывёт в нейтральный Цюрих. Там, через сеть подставных фирм и сговорчивых банкиров, история превратится в наличность — в швейцарские франки, американские доллары, британские фунты. Часть этого потока, равная цене металла по весу переплавленного лома, «очищенного» от позорящего прошлого, возвратится в Германию для финансирования всё более грандиозных проектов самого СС. А некая, строго учтённая часть осядет на засекреченных счётах, доступ к которым имеет лишь узкий круг лиц во главе с рейхсфюрером. Его мечты — от тибетских экспедиций до мистического орденского замка Вевельсбург — требовали независимого финансирования. Фюрер мог быть щедр на танки для вермахта и самолёты для Геринга, но его терпение к «расовой мистике» Гиммлера имело свои границы. Теперь эти границы можно было финансировать в обход.

Однако в тени этой новой, быстрорастущей империи СС затаился грозный и обойдённый вниманием хищник — Герман Геринг. Он смотрел, как Гиммлер строит свою финансовую и идеологическую машину, и его могучее тело сжималось от холодной ярости. Поток, который должен был обогащать рейх, будет утекать в карманы «чёрного ордена». Но Геринг был слишком опытен, чтобы бросаться в открытую атаку. Он выбрал момент для точечного удара, наткнувшись на Гиммлера якобы случайно в полутемном коридоре рейхсканцелярии после долгого совещания.

— Генрих, — начал он, разминая затекшую шею, его голос звучал устало-созерцательно. — С металлом всё ясно. Прагматично. Полезно для промышленности. Но скажи мне как человек, ценящий прекрасное… а что с другим? С теми находками, которые не переплавишь? С картинами, гобеленами, старинными манускриптами? Их же тоже будут извлекать из тайников. Вам потребуется быстрый, безопасный и, главное, незаметный транспорт. Грузовики трясёт, на поездах — таможня и любопытные глаза… А мои «Юнкерсы»… — Он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе. — Мои «Юнкерсы» созданы для скорости и секретности. Они могут доставить хрупкий груз из любого угла Германии в Берлин за несколько часов. Без вопросов, без следов.

Гиммлер замер, его взгляд за стеклами пенсне стал остекленелым, как у змеи. Геринг, не дожидаясь ответа, продолжил, снизив голос до доверительного тона заговорщика: