Подошёл к окну. Берлин внизу не спал, но и не жил — тлел. Жёлтые огни фонарей выхватывали из мрака разбросанный мусор, блестящие следы от пива на асфальте, скомканные спальные мешки в дверных проемах. Двое мужчин в грязных куртках копошились у перевернутого мусорного бака. Где-то вдали кричали на непонятном языке. Туристы с рюкзаками, шатаясь, искали свой хостел.

Фабер прислонился лбом к холодному стеклу. Его отражение — бледное, размытое — наложилось на картину упадка.

«От железа и крови… до этого». Мысль обожгла изнутри. «От Вильгельма… От Бисмарка, строившего империю, которую уважали, которой боялись… Чьи памятники теперь стоят слепые. И смотрят на… на что? На этих оборванцев? На этих идиотов с селфи-палками, тыкающих в историю, как в зоопарке?»

Он закрыл глаза. Но образы не ушли. Не солдаты в касках, не руины — это было понятно. Это была логика войны. Его преследовало другое. Лицо. Истеричное, с прядью волос на лбу. Искаженное гримасой речи. Гипнотическое.

«Как?» — вопрос бился в висках, как мотылек о стекло. «Как один безумец смог завести всю нацию, как дешевый часовой механизм? Не армию — всю страну. Ученых, инженеров, домохозяек, учителей. Всех. Радостно. С песнями».

«Мы были нацией поэтов и мыслителей. А стали нацией палачей. И всё из-за него. Из-за этой… ошибки. Случайного сбоя в разуме целого народа».

Внизу засигналила машина. Кто-то крикнул проклятие. Фабер открыл глаза. Дыхание запеклось на стекле мутным пятном.

«И теперь мы… что?» Он смотрел на бродяг, деливших найденную корку хлеба. «Мы каемся. Мы открыли двери всем, чтобы доказать… что? Что мы не они? Что мы исправились? Мы замаливаем грех, которого сами не помним. И наше покаяние съедает нас самих. Наше прошлое отравляет настоящее».

Он отшатнулся от окна. От своего отражения. В квартире было тихо, пусто и идеально чисто. Как склеп.

«Мы вычистили свои дома, — подумал он, — но не смогли вычистить свою историю. И теперь она просачивается отовсюду. Как эта грязь за окном. Как этот хаос. Мы дошли от величия… до этого. И самый ужас в том, что я не знаю, что было страшнее — та гипнотическая сила тогда или эта… беспомощность сейчас».

Фабер отшатнулся от окна, словно стекло обожгло ему лоб. Повернулся спиной к ночному городу. Двинулся вглубь квартиры, и его силуэт растворился в пространстве, заваленном стопками книг.

Опустился в кожаное кресло перед массивным столом. Кресло с привычным вздохом амортизаторов приняло его вес. Рука потянулась к нижнему ящику, выдвинув его со скрипом.

Оттуда он извлёк тяжелую бутылку с темно-золотистой жидкостью. Массивный граненый стакан. Налил — ровно, методично. Золотистая влага заполнила стакан, поймав отсвет с улицы. Первый глоток был обжигающим и горьким. Он не поморщился. Лишь глубже вжался в кресло.

Другой рукой включил старый проектор. Аппарат застрекотал, зашумел вентилятором. Ослепительный луч разрезал пыльную тьму комнаты. На белой стене дрогнуло черно-белое изображение.

Крупный план. Лицо. Женское. Запрокинутое, рот полуоткрыт в крике. Но это не крик ужаса — экстаз. Глаза широко раскрыты. Смотрят куда-то вверх, за кадр. Со слепым, животным обожанием.

Он вглядывался в эти пиксели. В зернистую тень. Пытался разглядеть не человека, а механизм. Как это работает? Как мыслящий индивид превращается в частицу ликующей массы?

Кадр сменился. Другой ракурс. Море поднятых рук. Не в приветствии — в судорожном порыве. Лес рук. И снова лица — не солдат. Обычных людей. Бюргеров, женщин в платьях. На всех — один и тот же гипнотический восторг. Одна и та же пустота в глазах.

Он изучал не историю. А патологию. Тот вирус безумия, что передавался через взгляд. Через интонацию. Через ритм.

Сделал еще один глоток. Алкоголь уже не горел. Лишь разливал внутри ровное, тяжелое тепло. Его собственное отражение слабо виднелось в темном экране монитора, накладываясь на кадры ликования.

Он искал в этих лицах ответ. Ключ к той чудовищной силе. Силе, что могла заставить целый народ радостно маршировать в пропасть.

Проектор шумел. Выбрасывал в комнату призраков. Он сидел неподвижно. Вглядывался в искаженные восторгом лица. Искал корень той болезни, что отравила его настоящее.

Фабер впился взглядом в искаженное экстазом лицо на стене. Пальцы судорожно сжали пульт. Перематывал назад. Снова и снова. Поднося стакан к губам механическим движением.

Искал трещину. Момент сомнения. Проблеск разума в этом море слепого поклонения. Но находил только одно и то же — единый, гипнотический порыв.

— Почему? — его голос прозвучал хрипло и громко в тишине комнаты. — Экономика? Унижение? Нет… Слишком просто.

Он вскочил с кресла. Задел стопку книг, которые с глухим стуком упали на пол.

— Это был вирус, — прошептал он, глядя на дрожащее изображение. — Инфекция. Поразившая не тела, а сознание. Зараза, передававшаяся через взгляд. Через ритм маршей…

Его научный подход рассыпался в прах. Годы систематизации — перед иррациональной стихией. Он не мог вскрыть этот феномен, как чертеж. Разложить на причины и следствия. Эта сила лежала за гранью логики. В области темного гипноза.

Его собственная одержимость предстала перед ним такой же болезнью. Таким же заражением. Только обращенным внутрь. Он не изучал безумие — он впитывал его. День за днем. Пока оно не стало его единственной реальностью.

С резким, отчаянным жестом он швырнул пульт в стену. Пластик треснул. Батарейки выкатились, закатились под стол. Изображение замерло. Застывшая маска восторга навсегда впечаталась в комнату.

В этот момент зазвонил телефон. Резкий, настойчивый трезвон врезался в тишину. Фабер вздрогнул. Оторвался от призрака на стене. Смотрел на мигающий экран. Не решаясь ответить.

Трубка оказалась в его руке сама собой.

— Йо, Фабер! — бодрый голос коллеги Маркуса. — Сидишь, на стены, как обычно, пялишься? Бросай свои пыльные фолианты! Пошли в «Цум шлюсселю». Новое пиво привезли, отменное!

Голос Маркуса был простым. Невероятно далеким от того мира, в котором только что существовал Фабер. Он говорил о пиве. О футболе. О симпатичной официантке. Каждое слово било по нервам. Как молоток по стеклу.

— Я… не могу, — голос Фабера прозвучал чужим, плоским. — Работа.

— Какую работу? Уже десять вечера! Живи немного, старик! Мир не крутится вокруг твоих архивов.

Мир. Тот простой, понятный мир Маркуса. Состоящий из пива и футбола. Показался Фаберу картонной декорацией. Лишенной объема и смысла. Плоской, как открытка.

— В другой раз, — монотонно произнес он. Положил трубку, не дослушав.

Звонок оборвался. Тишина снова сгустилась. Но теперь она была иной — тяжелой и осознанной. Он остался один на один с застывшим ликом. С разбитым пультом. С холодным осознанием, что пропасть между ним и «нормальным» миром стала непроходимой.

Фабер медленно опустил телефон. Гулкая тишина снова поглотила комнату. Стала лишь громче после нелепого вторжения того, другого мира.

Взгляд скользнул по осколкам пульта. Снова уставился в стену. Проектор, оставшийся включенным, выхватывал из тьмы черно-белое лицо. Но теперь это был не восторженный зритель. А сам Демиург хаоса. Худой. С прядью на лбу. С полоской усов под носом, узнаваемых во всем мире. С горящими фанатичным огнем глазами.

Он не видел политика. Полководца. Тирана. Он видел механизм. Ключевую шестеренку. Ту самую, что сдвинулась с места с оглушительным скрежетом. И повлекла за собой всю адскую машину.

«Убить бы его». — пронеслось в сознании, четко и ясно.

«А смысл? — тут же появился контраргумент. — Не он, так другой будет. Времена были тяжелые, люди готовы были пойти за любым, кто даст идею».

Ноги сами подкосились. Он тяжело рухнул в кресло. Голова откинулась на спинку. Взгляд уставился в потолок, где плясали пыльные тени от проектора. Рука бессильно свесилась. Пальцы почти касались пола. Полупустой стакан с остатками виски он поставил на стопку книг. Коричневые переплеты сливались в темноте. Только золотистые буквы названия на верхней — «Борьба с большевизмом» — тускло отсвечивали в луче.