Тихая ярость, копившаяся с момента одобрения плана «Валгалла», вырвалась наружу. Он сгрёб газеты и швырнул их на пол. Бумага разлетелась белыми птицами. Адъютант за дверью вздрогнул, но не посмел войти. В кабинете Гитлер тяжело дышал, его пальцы судорожно сжимали и разжимались. По его вискам проступили капельки пота, хотя в помещении было прохладно. Он прошёлся к окну, глядя на пустынную зимнюю улицу Вильгельмштрассе, затем резко обернулся. В его глазах, обычно гипнотических и сосредоточенных, плавал какой-то странный, почти детский озноб обделённости. Он не просто злился. Он завидовал. Завидовал своим же офицерам, которые сейчас были там, в центре события, в гуще дела, в настоящей жизни, в то время как он оставался тут, в золотой клетке протокола и приёмов. Эта мысль жгла его изнутри сильнее любой политической неудачи.

— Собрать! Немедленно! — его голос, сдавленный и хриплый, пронзил тишину коридора. — Геринга! Гиммлера! Геббельса! Немедленно!

Через сорок минут в кабинете, заваленном смятыми газетами, стояли трое его главных соратников. Они молчали, глядя на багровеющее лицо фюрера.

— Вы читали? — выдохнул Гитлер, тыча пальцем в один из фотопортретов. — Вы все читали? Они пишут историю! Мою историю! Историю, которую я задумал! И где я? Где ваш фюрер в этот момент? Здесь! В четырёх стенах!

Он ударил кулаком по столу.

— Это непорядок. Это несправедливо. Я должен быть там. Я должен возглавить этот набег.

В кабинете повисла гробовая тишина. Геббельс первым нашёлся, его голос зазвучал мягко, успокаивающе:

— Мой фюрер, ваше место здесь, у руля государства. Ваше духовное присутствие, ваша воля ведут их. Они — ваше оружие…

— Оружие?! — перебил его Гитлер, и в его глазах вспыхнул тот самый гипнотический, почти безумный огонь, который они знали по митингам. — Оружие должно чувствовать руку того, кто его держит! Я не хочу быть духом! Я хочу быть солдатом! Всего на несколько дней! Тайно. Чтобы никто не знал. Чтобы весь мир думал, что я здесь. А я… я буду там.

Он обвёл их взглядом, и его голос внезапно стал тихим, исповедальным, что было страшнее крика.

— Мне сорок семь лет. Всю жизнь я строил, планировал, говорил. Последний раз по-настоящему я чувствовал себя живым в окопах, под Ипром. Когда кровь бурлила, а смерть была рядом и от этого каждый вздох, каждый миг имел вкус. Я задыхаюсь в этой… в этой клетке из власти! Этот рейд — моя последняя возможность. Последний шанс не просто приказать, а совершить. Герман, — он обратился напрямую к Герингу, и в его голосе звучала почти мольба. — Ты же воин. Ты летал, ты сражался. Ты должен меня понять. Мне нужно это. Как воздух.

Геринг, тяжело дыша, смотрел на своего фюрера. Он видел не государственного деятеля, а одержимого, измождённого фанатика. И он понимал. Он понимал эту жажду авантюры, риска, настоящего дела. Но разум кричал о безумии.

— Мой фюрер… — начал он, подбирая слова. — Риски… Безопасность… Если что-то случится с вами в чужой стране… Рейх…

— Рейх не рухнет на три дня! — парировал Гитлер, снова загораясь. — У меня есть вы. И Генрих, и Йозеф. Вы будете здесь. А я… я буду там. Тайно. На «Юнкерсе». Как простой офицер. Я хочу увидеть его. Хочу подняться на борт. Хочу отдать приказ к вылету лично. И хочу, чтобы он вернулся с победой, с золотом предков, по моему слову. Моему живому слову, сказанному там, а не отсюда!

Никто не решался говорить. Гиммлер бледнел, его пальцы судорожно сжимали портфель. Мысли метались: катастрофа, захват, покушение, крах всего. Геббельс оценивал ситуацию с ледяной скоростью: фюрер не отступит. Попытка запретить — взорвёт его, уничтожит их. Нужно было обрамить это безумие в максимально безопасные рамки.

— Если… если это решено, мой фюрер, — тихо сказал Геббельс, — то секретность должна быть абсолютной. Никаких газет. Никаких фотографий. Вы — инкогнито. Офицер штаба из министерства авиации. Только так.

— Да! Именно так! — воскликнул Гитлер, ухватившись за эту соломинку.

— И тогда, — продолжил Геббельс, глядя на Гиммлера, — рейхсфюрер и я остаёмся здесь. Чтобы обеспечить стабильность. Чтобы никто не заподозрил. Мы будем вашими глазами и руками в Берлине.

Взгляд Геббельса, брошенный Гиммлеру, был красноречивее любых слов: «Ты не сделаешь ни шага без меня. Мы будем контролировать друг друга. И мы оба будем отвечать головой, если он не вернётся». Гиммлер, скрипя зубами, кивнул. У него не было выбора.

Геринг вздохнул. Авантюра принимала чудовищный оборот. Но приказ фюрера был законом. И в глубине души его собственная солдатская натура, заглушённая годами бюрократии, тоже зашевелилась от этого вызова.

— Хорошо, мой фюрер, — сказал он хрипло. — Я организую. Два «Юнкерса» Ju-52. Маршрут через нейтральные страны с малым числом посадок. Эскорт лучших пилотов. Минимальная свита. В Тегеране вас встретит Фабер и мой доверенный человек. Но… — он сделал паузу, — вылет LZ 129 придётся отложить. На подготовку, на ваше прибытие, на инструктаж. Не меньше чем на неделю.

Гитлер задумался на секунду, потом резко махнул рукой.

— Отложите. На неделю. Но не больше. Муссон не будет ждать. Я прилечу, всё увижу, отдам приказ — и мы начнём.

Решение было принято. Безумие получило санкцию.

5 февраля 1936 года, плато под Тегераном

— Штурмбаннфюрер, мы теряем время! — Капитан Леманн нервно теребил в руках летнюю фуражку. — Каждый день стоянки — риск. Британцы могут навести справки, местные начнут болтать…

Фабер не слушал. Он стоял, запрокинув голову, и смотрел на дирижабль. Утром солнце било в его серебристые бока слепящим зайчиком, видимым за мили. Вечером, на фоне пурпурных гор, он был похож на гигантскую стальную рыбину, выброшенную на берег пустыни. Идеальная мишень.

— Вы правы, капитан, — сказал Фабер наконец, опуская взгляд. — Мы теряем время. Но я получил приказ ждать. Значит стоим и ждём. И ещё смотрите, мы себя демаскируем с первого же часа полёта над морем. Нам нужно сделать его невидимым.

Леманн недоуменно хмыкнул: — Зачехлить двухсотметрового монстра? Не вижу технической возможности.

— Не зачехлить. Перекрасить, — отрезал Фабер. Он поднял руку, указывая на бледное, безоблачное небо. — В этот цвет.

Они оба посмотрели вверх. Цвет был идеальным — холодный, размытый голубовато-белесый оттенок на большой высоте.

— И где вы собираетесь найти тонны голубой краски в Тегеране? — спросил Леманн, но в его голосе уже появился интерес. Задача была безумной, но он был пилотом. Маскировка — часть его ремесла.

— Капитан, — голос Фабера стал жестким и ровным. — Нас не задержит краска. Нас собьют. Через сутки полёта над Аравийским морем британская береговая оборона будет знать о нас всё. По радару или просто с наблюдательного поста. LZ 129 — это серебряная мишень длиной в два футбольных поля. Он виден за двадцать миль. Наши «Мессершмитты» камуфлируют в серо-голубой. Наши подлодки красят в серый. Эта машина должна исчезнуть в небе. Не после взлета. Сейчас.

Леманн снял фуражку, провел рукой по волосам. Он смотрел на дирижабль глазами пилота.

— Вес, штурмбаннфюрер. Каждый лишний килограмм на обшивке — это потеря тонн подъемной силы. И адгезия. На высоте краска потрескается от холода и слетит клочьями.

— Мы используем ультрамарин, — Фабер говорил быстро, видя, что капитан его слушает. — Минеральный пигмент. Его смешают с водой в слабый раствор. Он впитается в полотно, как промокашка. Это будет не слой краски, а окрашивание. Вес — минимальный. Это просто синяя глина, её мелят и мешают с известью или водой. Её используют для побелки стен, для окраски тканей. На всех восточных базарах её полно.

Леманн молчал несколько секунд, оценивая.

— Ладно. Попробуем, — пробормотал он, но в его тоне уже звучало не отрицание, а расчет. — Но если на высоте начнутся проблемы с управлением — это будет на вашей совести.