Вечер. Фабер запер дверь на оба замка — штатный и дополнительный, тяжёлый, который он купил сегодня по дороге. Он включил лампу на столе. Свет упал на массивную дверцу стенного шкафа, в котором висело его новое имущество: два комплекта формы, шинель, фуражка.

Он не хотел этого делать, но не мог не сделать. Руки сами расстегнули гражданский пиджак, сняли его, аккуратно повесили. Потом он снял с вешалки тот самый, первый китель, уже с пришитым шевроном «Alter Kämpfer». Надел его. Застегнул все пуговицы снизу доверху. Ткань, уже не чужая, облегла тело с привычной, угрожающей точностью. Он надел фуражку, поправил перед большим зеркалом, вделанным в дверцу шкафа.

И замер.

В зеркале стоял унтерштурмфюрер СС Иоганн Фабер. Лицо было его лицом — бледное, с резкими морщинами у глаз, с сединой у висков. Но всё остальное… Прямая спина, подчёркнутая кроем кителя. Чёрные петлицы с холодным серебром рун. Погоны. Идеальная линия брюк, заправленных в начищенные сапоги. Это был не просто человек в форме. Это был образ. Тот самый образ, что он десятки раз видел на пожелтевших кадрах архивной хроники. Образ, который в его прошлой жизни вызывал сжимающийся ком в горле. Образ безликого служаки чудовищной машины.

В ушах зазвучал его собственный голос. Голос гида Макса Фабера из 2025 года, усталый и надтреснутый, доносящийся сквозь шум проектора в тёмной комнате: «…и мы до сих пор задаёмся вопросом: как? Как обычные люди, учителя, инженеры, отцы семейств, могли стать просто… винтиками в этой машине? Где грань, после которой личная мораль растворяется в долге, приказе, чувстве общности?»

Он смотрел в глаза своему отражению. В глаза винтика.

И вот я стою здесь, — мысль пронеслась с леденящей ясностью. Ответ на мой собственный, глупый вопрос. Не просто винтик. Винтик с научной степенью и партбилетом. Самая опасная разновидность. Тот, кто не просто выполняет приказы. Тот, кто даёт приказам… научное обоснование. Кто оправдывает безумие стройными рядами аргументов. Кто превращает ненависть в диссертацию, а геноцид — в историческую необходимость.

Горькая, едкая волна подступила к горлу. Это была не паника, а осознание абсурда, доведённого до логического конца. Он просил шанс изменить прошлое. Вселенная, с садистской буквальностью, предоставила ему самый точный инструмент для этого — должность и мундир главного фальсификатора этого прошлого.

Правая рука выпрямлена и опущена вдоль тела. Потом медленно поднялась. Непроизвольно, будто её тянула невидимая пружина. И движение завершилось быстрым, резким движением: рука поднимается вперёд и вверх примерно до уровня глаз, ладонь обращена вниз. Пальцы вытянуты и соединены.

Столь же резким движением рука возвращается в исходное положение вдоль шва — он выполнил приветствие «Deutscher Gruß» (Немецкое приветствие) или более известное всему миру «Hitlergruß» и которое запрещено и карается в Германии и многих других странах из-за его связи с нацистским режимом и его преступлениями.

Жест получился безупречным. Чётким, как у унтер-офицера на плацу. Уставной жест. Политический ритуал. Идеальная форма для полного внутреннего краха.

Он смотрел в глаза своему двойнику в чёрном мундире, и двойник, отражая его движение, замер в том же безмолвном, фанатичном салюте правой рукой. Губы Фабера шевельнулись. В комнате стояла абсолютная тишина, но из его горла вырвался беззвучный, заученный шепот, который он слышал тысячи раз за последние недели:

«Heil Hitler».

Это был сарказм, доведённый до автоматизма ритуала. Глумление над самим собой, облечённое в самую священную и обязательную форму приветствия режима. Актер, репетирующий свою главную и единственную роль. В этом жесте было всё: принятие правил игры, надевание маски и страшное понимание того, что маска уже не просто приросла к лицу. Она начала формировать под собой новое лицо. Лицо человека, который может отдать честь самому себе в зеркале и не сойти с ума тут же.

Он повторил жест. Отражение повторило движение. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов в углу — тоже казённых, с орлом на циферблате.

Фабер расстегнул воротник кителя, снял фуражку. Положил её на стол. Но даже без головного убора, даже с расстёгнутым воротником, человек в зеркале уже не был Максом Фабером, историком из будущего. Это был унтерштурмфюрер Фабер, уставший после долгого дня службы. Разница была в позе, во взгляде, в самом изгибе плеч. Роль входила в плоть и кровь с устрашающей скоростью.

Он потушил свет и лёг на кровать в темноте, не раздеваясь. Через закрытые веки он снова видел то самое отражение. И саркастичный, прощальный жест — руку у козырька.

Моральная точка невозврата, — констатировал где-то в глубине холодный, наблюдающий разум. Она выглядит не как пропасть, а как безупрешно отутюженная складка на чёрном сукне. И ты только что перешагнул её. По своей воле. Во имя спасения мира, который ещё даже не понял, что его нужно спасать.

Снаружи, в берлинской ночи, прогрохотал грузовик. Фабер открыл глаза и уставился в потолок, где плясали отсветы уличных фонарей. Он уже не мог представить, как завтра наденет обычный пиджак. Форма стала его панцирем и его тюрьмой. И ключ от этой тюрьмы он только что бросил в зеркальную бездну собственного отражения.

----------

* 9 ноября 1931 — идет речь о том, что дата в партбилете совпадает с годовщиной "Пивного путча" произошедшего в 1923 году. Попытка государственного переворота, предпринятая Гитлером и его сторонниками 8–9 ноября в Мюнхене.

** Шеврон «Alter Kämpfer» («Старый борец») — золотисто-коричневая нашивка на рукаве, которую с 1934 года получили право носить все, кто вступил в партию до 30 января 1933 года.

26 октября 1934 г., Берлин.

Утро после присяги было хмурым и холодным. Фабер надел новую форму. Ткань всё ещё пахла казармой и сукном. Он осмотрел себя в зеркало. Чёрный китель сидел безупречно. Петлицы с рунами «зиг» и погоны лейтенанта СС лежали ровно. Он надел фуражку, поправил её под нужным углом. Отражение в зеркале было чужим.

Он вышел из своей новой квартиры в Шарлоттенбурге. По улице шли люди. Некоторые бросали на его форму быстрые, уважительные взгляды. Другие отводили глаза. Он шёл ровным шагом, как и требовала форма. Сапоги чётко стучали по тротуару.

Здание на Дармштеттерштрассе выглядело по-прежнему. Обычный бюргерский дом. Но теперь над входом, рядом со старой вывеской «Общество по изучению наследия предков», висела новая, более строгая табличка. На ней было написано: «Forschungs- und Lehrgemeinschaft das Ahnenerbe e.V.» и ниже мелким шрифтом: «Der SS unterstellt» («В подчинении СС»).

Внутри в прихожей стоял Вирт. Он был в своём обычном помятом пиджаке, с растрёпанными волосами. Увидев Фабера, его лицо осветилось восторженной улыбкой.

— Фабер! Дорогой коллега! — воскликнул он, протягивая руку. Его взгляд скользнул по форме. — Поздравляю! Поздравляю! Форма вам… очень к лицу. Теперь вы не просто наш сотрудник. Вы — наш представитель в самой сердцевине новой Германии!

Фабер пожал ему руку. Вирт не замечал или не хотел замечать холодности в его взгляде.

— Я рад, что вы здесь, герр доктор, — сухо сказал Фабер. — Мне нужно понять, как строится работа.

— Конечно, конечно! Сейчас всё устроится! Идёмте, я покажу ваш кабинет!

Вирт повёл его по знакомому коридору. Но теперь в здании было больше движения. Мелькали люди в чёрной или серой форме с нашивками СС. Слышались негромкие, деловые голоса. В воздухе висел запах свежей краски и новой мебели.

Кабинет, который показал Вирт, находился на втором этаже здания. Он был небольшим, но уже обставленным. Дубовый стол, два шкафа для бумаг, кресло. На столе лежала стопка чистых бланков и несколько папок.