— Встаньте у стола.

Фабер встал по стойке «смирно», как видел у других. Получилось неестественно, но формально правильно.

Зиверс открыл папку на столе.

— Иоганн Фабер. Родился 15 апреля 1894 года в Мюнхене. Член НСДАП с 9 ноября 1931 года. Историк, археолог. Зачислен в распоряжение Имперского общества «Наследие предков» с присвоением чина унтерштурмфюрер СС. Все верно?

— Верно, герр штурмбаннфюрер, — сказал Фабер. Голос звучал чуть громче, четче.

— Теперь присяга.

Зиверс встал. В его руке была небольшая книжечка — текст присяги. Он протянул ее Фаберу.

— Читайте вслух.

Фабер взял книжечку. Бумага была гладкой. Он начал читать, глядя на текст, но чувствуя тяжесть идеально сидящей формы на плечах:

«Ich schwöre bei Gott diesen heiligen Eid, daß ich dem Führer des Deutschen Reiches und Volkes Adolf Hitler unbedingten Gehorsam leisten und als tapferer Soldat bereit sein will, jederzeit für diesen Eid mein Leben einzusetzen.»

(Я клянусь перед Богом этой священной клятвой, что я буду беспрекословно повиноваться фюреру Германского рейха и народа Адольфу Гитлеру и как храбрый солдат буду готов в любое время пожертвовать своей жизнью за эту клятву.)

Он закончил. В кабинете было тихо. Только тиканье настенных часов.

— Подпись, — сказал Зиверс.

Он положил на стол лист бумаги — бланк присяги. Фабер поставил подпись. Его рука не дрожала. Подпись получилась четкой, почти каллиграфической. Подходящей для человека в такой форме.

Зиверс взял лист, положил в папку.

— Теперь вы приняты. Ваши документы.

Он дал Фаберу новое удостоверение личности СС — небольшую книжечку в черной обложке. Внутри была его фотография (когда ее успели сделать?), данные, штампы. И еще одну папку — толстую, с надписью «Личное дело».

— Ознакомьтесь с личным делом. Там ваша биография, характеристики, отчеты. Все, что о вас знает служба. Ознакомитесь, выучите.

Фабер взял документы. Папка была тяжелой. Он открыл чёрную книжечку. Фотография, которую он не помнил, чтобы давал. Штампы. И дата: 9 ноября 1931*. Годовщина Пивного путча. Символично до зубной боли.

Он поднял глаза на Зиверса. Вопрос сорвался с губ раньше, чем включился внутренний цензор.

— Герр штурмбаннфюрер… позвольте уточнить. Дата вступления… 1931 год. Это…

Он не договорил. Зиверс не перебил. Он медленно откинулся в кресле, сложил пальцы домиком и уставился на Фабера. Взгляд его, до этого деловой и бесстрастный, стал тяжелым, изучающим. В кабинете стало тихо. Тиканье часов внезапно прозвучало оглушительно громко.

— Это что, вопрос, унтерштурмфюрер? — спросил Зиверс наконец. Его голос был тихим, почти бесцветным.

— Вы сомневаетесь в точности документов, которые вам выдает рейхсфюрер СС?

Фабер почувствовал, как ледяная волна прошла по спине. Это была не просьба разъяснить, а контрольный выстрел. Проверка на понимание правил игры. Один неверный шаг — и всё.

— Нет, конечно, я… — он заторопился, подбирая слова. — Я лишь хотел понять логику. Для последовательности в легенде.

— Легенда? — Зиверс чуть склонил голову набок. — Это не легенда, Фабер. Это — факт. С сегодняшнего дня. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Открытие такой важности, как в Борсуме, мог совершить только человек, давно и преданно служащий движению. Человек с безупречным партийным прошлым. Человек, чья благонадежность не вызывает вопросов. — Он выпрямился, и его голос стал чётким, как удар ножом по стеклу. — Вы ведь именно такой человек, не так ли, унтерштурмфюрер Фабер?

Вопрос висел в воздухе, тяжелый и не требующий ответа «нет». Это был приговор, облеченный в форму вопроса. Согласись — или исчезни. Легенда должна была стать правдой, даже если он сам в неё не верил.

Инстинкт самосохранения, отточенный за недели страха, сработал быстрее мысли. Фабер щёлкнул каблуками, выпрямился ещё больше, глядя прямо перед собой, чуть выше головы Зиверса.

— Так точно, герр штурмбаннфюрер! Я именно такой немец. И именно такой член партии.

Зиверс несколько секунд молча смотрел на него, затем едва заметно кивнул. Уголки его губ дрогнули в подобии холодного, ничего не значащего удовлетворения. Урок был усвоен. Винтик подтвердил, что понимает, в каком механизме он оказался.

— Отлично. Тогда вопросов быть не должно. Запомните эту дату. Девятое ноября тридцать первого. При необходимости — можете рассказать, как слушали выступление фюрера в мюнхенской пивной «Хофбройхаус». Подробности вам предоставят. Ваша задача — верить в это так же искренне, как вы верите в свои археологические методы.

— Ваша задача понятна? — спросил Зиверс.

— Так точно. Теоретическое обоснование к весне, — вспомнил Макс приказ, обернутый в обертку пожелания, Гиммлера.

— Не правильно. К весне 1935 года у вас должны быть и теоретические обоснования, и материальные подтверждения. У вас будет отдел. Используйте его. Мне нужны не теории Вирта о духе. Мне нужны аргументы. Материальные, веские. Для законов, для прессы, для школ. Четкие, простые, убедительные доказательства нашего исторического права и превосходства. Не справитесь, тогда членом партии за номером 247 901 станет какой-то другой, более удачливый, историк. Понятно?

— Понятно, герр рейхсгешефтсфюрер.

— Отлично. Ваш кабинет в здании общества на Дармштеттерштрассе. Начнете работу завтра. Свободны.

Фабер взял под мышку папку с личным делом. Четко развернулся на каблуках (получилось лучше, чем он ожидал) и вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним.

Он пошел по коридору. Его сапоги, теперь начищенные до зеркального блеска, твердо и ритмично стучали по каменному полу. Форма не стесняла движений. Она их диктовала. Прямой спиной, поднятым подбородком, он прошел мимо других дверей, мимо людей в такой же черной форме, которые теперь бросали на него короткие, но уже не оценивающие, а просто констатирующие взгляды — свой.

Фабер вернулся в пансион вечером, как и говорил. Но теперь он был в черной форме. Сапоги гулко стучали по деревянной лестнице. Он открыл дверь, в коридор из кухни выглянула фрау Хельга. Увидев его, она замерла на месте. Сначала на ее лице было просто недоумение. Потом глаза расширились, в них мелькнул чистый, немой ужас. И наконец все черты её лица сложились в уродливую, подобострастную маску. Она попыталась улыбаться. Получилась гримаса. Она отступила к стене, прижалась к обоям, давая ему пройти.

Теперь в ее взгляде был другой страх. Не страх перед подозрительным постояльцем, а ужас перед черной униформой. Перед человеком из той машины, что могла раздавить ее дом и ее жизнь, не моргнув глазом.

Фабер не посмотрел на нее. Прошел мимо в свою комнату. Дверь закрылась.

Внутри он снял фуражку, повесил ее на спинку стула. Стоял посреди знакомой комнаты. Но все было другим. Комната стала временной казармой. А он в ней — не жилец. Оккупант. Он подошёл к зеркалу над комодом и долго смотрел на своё отражение. Идеальный офицер СС. Безупречный винтик.

Вот и договор подписан, — прозвучало в голове. Устно, письменно и надет на тело, как вторая кожа. Теперь игра идёт по их правилам. Осталось выяснить, можно ли выиграть, играя по чужим правилам.

Он потушил свет. В темноте серебристые руны на его воротнике ещё некоторое время слабо светились, как глаза хищника.

На следующий день он съехал.

Новая квартира оказалась на тихой, застроенной солидными виллами улице в Шарлоттенбурге, всего в двадцати минутах неспешной ходьбы от Дармштеттерштрассе. Не дворец, но просторно, светло и до неприличия чисто. Мебель — казённая, добротная: дубовый письменный стол, кожаное кресло, книжные полки, широкая кровать. На стене — гравюра с видом Рейнского водопада. Всё это выдал жилфонд СС. Ключ вручили вместе с удостоверением. «Для сотрудника вашего уровня полагается отдельное жильё. Чтобы работалось в спокойной обстановке». Спокойной. Словно его поселили не в квартире, а в звуконепроницаемой камере с хорошим ремонтом.