Первая — паспорт (Reisepass). Тёмно-синяя обложка, золотое тиснение: «Deutsches Reich». На пожелтевшей странице — его собственная фотография. Имя… Иоганн Фабер. Родился в Мюнхене. Семейное положение: холост. Никаких особых отметок. Вторая — трудовая книжка (Arbeitsbuch), уже потрёпанная. Там, в графе «Профессия», было каллиграфически выведено: «Историк, научный сотрудник». А ниже — штамп мюнхенского университета и дата увольнения: август 1934. Штамп о въезде в Берлин. Всё было правильно. И всё было чудовищно неправильно.

Он положил документы на стол, продолжил шарить по карманам. Нашел складной кожаный бумажник. А в его отделениях — хрустящие банкноты: несколько десяток, пара пятёрок, на дне, звенела мелочь. Рейхсмарки и пфенниги. На одной стороне — орёл, раскинувший крылья. На другой — свастика в дубовом венке. Он провёл большим пальцем по рельефу монеты. Металл был холодным и очень настоящим.

В дверь постучали. Три отрывистых, требовательных удара.

Фабер замер, сжав монеты в кулаке. Постучали снова, настойчивее.

— Герр Фабер? Вы там? — Женский голос, грубоватый, с берлинским акцентом.

Он решился на действие. Открыл.

На пороге стояла дородная женщина в цветном переднике. Щёки обвисли, глаза маленькие, оценивающие. В руке — тетрадь в клеёнчатом переплёте.

— Вы здесь, — сказала она, не улыбаясь. Ткнула коротким, грязным ногтем в страницу. — Я уже думала, что не достучусь, вы спите как убитый. Вы вчера пришли поздно, весь какой-то бледный… Вы должны внести плату за неделю. Три марки пятьдесят. Вы въехали в прошлый понедельник. А на дворе уже вторник…

Фабер молчал, глотая воздух. Его взгляд скользнул по коридору за её спиной. На стене висел календарь с огромной свастикой и датой: Сентябрь 1934. Число «18» было обведено жирным кружком. «Газета была вчерашней» мелькнула мысль.

— Ну? — женщина протянула ладонь. — У меня дела. Плата раз в неделю, это правило. В новое время порядок должен быть во всём. Вы же не из тех, кто против порядка?

В её голосе прозвучала лёгкая, но чёткая угроза.

— Я… конечно, нет, — наконец выдавил он. Голос звучал чужим. — Просто… голова. Я принесу.

— Сегодня вечером, герр Фабер. Не позже, — кивнула она, делая пометку в тетради. — Да, вот еще что, сегодня придут из жилкомиссии. Проверяют регистрацию. У вас всё в порядке? Паспорт, анкета?

— В… в порядке, — пробормотал он.

— То-то же. — Она бросила взгляд через его плечо в бедную комнату, высматривая что-то. — И не шумите. У меня порядочный пансион. Для порядочных немцев.

— Ordnung muss sein, (Порядок должен быть) — сказала она, уже разворачиваясь. И зашлёпала вниз по лестнице.

Фабер закрыл дверь, прислонился к ней лбом. Дерево было холодным и шершавым. Из-за двери доносились её шаги и голос, обращённый, видимо, к кухне:

— Марта! Эти жильцы — одна головная боль! То не заплатят, то бумаги не в порядке. Нет, прав герр Гитлер, в стране бардак потому, что некоторые не стремятся выполнять правила. Ну ничего, скоро только истинные арийцы останутся, вот увидишь!

Он медленно прошел обратно в комнату, опустился на стул у стола. На улице снова загремел марш, другой, но такой же бравурный, а через стену, из соседней комнаты, донёсся скрип радиоприёмника и шипящий голос диктора: «…фюрер сказал о несокрушимой воле немецкого народа к свободе и жизненному пространству…»

Фабер сидел какое-то время неподвижно, в ступоре, просто глядя на свои руки. Чистые, без мозолей, руки интеллектуала, а не рабочего. Руки, которые вчера листали оцифрованные архивы. А сегодня…

Вспомнились слова женщины «Вы вчера пришли поздно, весь какой-то бледный…»

Он поискал взглядом зеркало, он помнил, что оно было. Зеркало нашлось над умывальником, в углу, возле двери, маленькое, в потрескавшейся раме. В нём Макс увидел себя. Слегка бледного, в помятой сорочке, когда то бывшей белой, с тёмными кругами под глазами и сединой в тёмных волосах на висках. В глазах отражения была растерянность. Фабер медленно сжал кулаки, стараясь успокоиться, сосредоточиться.

Из репродуктора за стеной голос сменился бодрой военной музыкой. Где-то далеко, на другой улице, взвыла сирена, но не тревоги, а словно для сбора.

Он подошёл к окну. Посмотрел вниз, вдавливая лоб в холодное, слегка запотевшее стекло. Внизу, в грязновато-сером свете сентябрьского утра, жизнь нового дня шла своим чередом, словно по заведённому, безрадостному ритуалу.

По мокрому булыжнику, оставляя на нём чёрные влажные следы, шли редкие прохожие. Женщина в полинялом пальто с капюшоном тащила по блестящим камням пустую тележку для покупок, её плечи были сгорблены под невидимой тяжестью. Старик в котелке и коротком драповом пальто, от которого, казалось, несло нафталином и безнадёжностью, шаркал, уперев взгляд в землю у своих стоптанных башмаков. Взгляды всех были прикованы к брусчатке, к ближайшим трём шагам перед собой — чтобы не оступиться, не вляпаться в лужу, не встретиться глазами с тем, кого лучше не замечать.

С глухим рокотом простучал по мостовой грузовик Opel Blitz с деревянным кузовом. Из его выхлопной трубы вырывались клубы густого, сизого дыма, которые медленно таяли в сыром воздухе. На брезентовом тентовании кузова не было никаких опознавательных знаков, но это отнюдь не делало его менее зловещим.

Из двери пивной напротив, над которой висела вывеска «Zum Alten Fritz», с лязгом колокольчика вышли двое в коричневых рубашках. Вышли развалистой, уверенной походкой хозяев жизни. Один, покрупнее, в уставном коричневом кителе, но расстёгнутом поверх рубашки, закуривал папиросу, прикрыв ладонью от моросящей измороси. Второй, помоложе и тоньше, был лишь в рубашке и бриджах, и его пробирала дрожь, но он старался этого не показывать, напялив на голову кепку вместо фуражки. Они что-то говорили, и крупный хрипло рассмеялся, бросив взгляд на убегающую спину старика в котелке. Его смех, резкий и пустой, на секунду перекрыл шум города. Они не спешили, наслаждаясь своим правом не спешить. Пока они стояли, мимо них, почти прижимаясь к стене, проскользнула девчонка-служанка с бидоном. Она даже не взглянула в их сторону, лишь ускорила шаг.

Фабер отодвинулся от окна, оставив на стекле расплывчатый отпечаток своего лба.

Снаружи, под аккомпанемент нового марша, залаял репродуктор, вещая о славе и крови.

На столе лежала газета с лицом Гитлера. Фабер взял её, медленно, аккуратно разгладил скомканный лист. Он смотрел на фотографию, на искажённое ораторским криком лицо, на этот безумный, гипнотический взгляд.

— Хорошо, — тихо сказал он пустой комнате. — Ты здесь. И я здесь. Посмотрим, кто кого.

Он много раз хотел что то изменить. Много раз размышлял, чтобы он сделал, если бы он оказался здесь, в этот период. Он просил шанс. И он этот шанс получил. Шанс и свой приговор. Ошибаться нельзя. И единственное оружие против приговора — знание того, что будет дальше.

Его день только начинался. Первый день. Он здесь. Значит, это не сон. Это не случайность.

Для начала стоило осмотреться, куда его занесло. Фабер надел чужой пиджак. Он сидел мешковато, пах нафталином. Положил документы во внутренний карман. И проверил все карманы еще раз. В карманах лежали Reisepass, Arbeitsbuch, кошелек с деньгами и ключ. Больше ничего. Вышел в коридор и прошел на лестницу.

В коридоре пахло капустой, мышами и сыростью. На первом этаже, из-под двери в комнату хозяйки, лился радиоголос: «…наше терпение лопнуло! Международный еврейский капитал душит германский народ…»

Он вытолкнул тяжёлую входную дверь на улицу.

Воздух ударил его, как физическая пощечина. Это был не просто холодок сентября. Это была смесь запахов: угольной гари из тысяч печных труб, кислого запаха мокрой штукатурки, дешевого табака и чего-то гнилостного — возможно, от ближайшей скотобойни или переполненных мусорных баков.