Макс пошел на Унтер-ден-Линден, где уже несколько лет водил экскурсии. Берлин был другим. Не тем городом, который он знал. Здания здесь на тех же местах, но они казались тяжелее, темнее. На лицах людей не было надежды. Лишь усталость. И злоба.

Каждый звук — гудок автомобиля, окрик газетчика, далёкую команду — его мозг тут же переводил на язык катастрофы. Сейчас 1934 год. Это за год до введения Нюрнбергских законов. Через два года — аншлюс. Через пять — война. Знание стучало в голове набатом.

По бульвару гремели сапоги. Шли колонны. Коричневые рубашки, тупые, злые лица. Они пели хриплым хором. Люди на тротуарах останавливались. Кто-то смотрел с одобрением. Кто-то с опаской. Большинство — с безразличием. Как на неизбежную погоду.

Макс смотрел на липы. Те же деревья что в будущем, только моложе. Под ними в его времени гуляли влюбленные, катались дети на самокатах. Сейчас под ними шли строем люди с дубинками. А другие люди надеялись на них.

Он стоял на тротуаре и смотрел. Дома, которые сверху казались просто серыми, вблизи были покрыты слоем вековой копоти и грязи. Штукатурка осыпалась, обнажая кирпич, похожий на больные зубы. На многих окнах вместо штор висели одеяла или мешковина. У подъезда, свернувшись калачиком, спал подросток в рваной куртке, подложив под голову узелок. Его лицо было серым от уличной пыли.

Фабер пошел. Его шаги по булыжнику казались слишком громкими. Он прошел мимо витрины булочной. За стеклом лежали скудные ряды буханок, темных и плотных. Цена была написана мелом на маленькой дощечке. Он мысленно перевел в современные евро — это было ничто. И все же женщина в стоптанных башмаках и с потрепанной сумкой долго смотрела на этот хлеб, прежде чем, опустив голову, побрела дальше.

Он видел нищету. Протертые до дыр пальто. Пустые витрины с жалким товаром. Голодный блеск в глазах. Он водил экскурсии по истории, рассказывал о годах кризиса, о цифрах безработицы. Но цифры — это не запах пустого желудка. Не дрожь в руках отчаявшегося человека. Сейчас он видел это наяву, без цифр.

Но главное были не вещи. Главное были глаза.

Он ловил взгляды людей, спешащих по своим делам. И видел не ненависть или фанатизм. Он видел усталость. Глубокую, въевшуюся в самое нутро усталость, которая ссутулила плечи, сделала походку шаркающей, а взгляд — потухшим, направленным куда-то в землю перед собой. Это был взгляд людей, которые давно перестали ждать чего-то хорошего.

На углу, у закопченной стены, стояли трое мужчин, возраст за сорок, в поношенных пиджаках и кепках. Их лица были испещрены морщинами, руки — в мозолях. Они о чем-то говорили. Фабер замедлил шаг.

— …а я тебе говорю, в Дортмунде уже закрыли, — сказал один, самый плечистый, выплевывая окурок. — Триста человек на улице. И где они теперь? Под забором.

— У нас пока держится, — пробормотал второй, худой, с впалыми щеками. — Мастер сказал, до Рождества контракт есть.

— До Рождества! — первый фыркнул. И в его фырканье была целая вселенная горечи. — А потом? Опять по биржам? У меня уже пятый ребенок родился, Ганс. Пятый. Чем кормить?

Они замолчали, глядя куда-то в пространство перед собой. В их молчании было больше отчаяния, чем в любом крике.

— Раньше хоть знать было кого ненавидеть, — негромко, почти себе под нос, сказал третий, самый старший. — Французы, англичане… А теперь кто? Свои же банкиры-евреи, говорят. А толку? От этого в кошельке не прибавится.

— Зато флаг в окошке повесишь — и уже как будто не нищий, а боец какой, — с горькой иронией процедил первый. — Зато маршируют красиво. Зато говорят красиво. Слушаешь их — и вроде сила в жилах появляется. А потом домой приходишь, на пустой стол смотришь… и опять ничего.

Он слушал разговоры. Обрывки фраз доносились из очередей, из открытых дверей пивных.

«…Весь мой Gewerbe(бизнес) рухнул. Ничего не осталось. Этот Версаль… Они высосали из нас все соки…»

«…Мой сын три года искал работу. Теперь он ушел в СА. Хотя бы кормят и форма есть…»

«…Хоть новый fuhrer что-то делает. Он говорит прямо. Он обещает поднять страну. Другие только болтали…»

Имя «Гитлер» звучало часто. Не как ругательство. Как последняя надежда на улучшение. Фабер замирал, прислушиваясь. Это были не политические споры. Это была боль. Голая, животная, бытовая боль от невозможности прокормить семью.

И эта боль искала выхода. Находила его в простых словах о «предателях» и «возрождении». Яд падал на благодатную почву не идеологии, а пустых желудков.

Он шёл дальше, и его привело к маленькой, душной пивной. Сквозь запотевшее окно он увидел внутри мужчин. Они сидели за столами, перед ними стояли кружки с темным пивом. И один из них, краснолицый, с развязанным галстуком, что-то горячо доказывал, стуча кулаком по столу.

Фабер вошел. Запах дешевого табака, прокисшего пива и пота обволок его, как одеяло. Он сел в углу, заказал кружку того же темного. Пиво было горьким и тепловатым.

— …и они нам диктуют! — гремел краснолицый мужчина. Его голос был хриплым от пива и гнева. — Версаль! Позор! Нас, великий народ, поставили на колени! И кто? Торгаши! Банкиры! Те, у кого вместо крови — чернила из счетных книг!

Слушатели, такие же рабочие или мелкие служащие, мрачно кивали. В их глазах, налитых пивом и обидой, горели тлеющие угли унижения.

— А теперь нам говорят — поднимайтесь! — оратор вскинул кулак. — А мы поднимемся! Силой! Кто нам мешает — того смести! У нас есть Вождь (Führer), который не боится сказать это прямо! Он один из нас! Он знает нашу боль!

Он знает нашу боль. Вот оно. Ключ. Магия. Не экономические программы, не логика. Эмпатия к боли. Признание её легитимности и обещание катарсиса через насилие.

Фабер допил свою горькую кружку. Горечь была не только во рту. Она была во всем: в воздухе, в глазах людей, в их словах. Это была горечь отчаяния, ищущего хоть какого-нибудь, самого дикого выхода.

И вдруг, глядя на всё это, Макс с ужасной ясностью вспомнил строки из старой книги, которую он читал когда-то студентом. Книги о другом мире, погружающемся во мрак. Мысли того, кто наблюдал со стороны: «…Я бы делал что? Я бы прямо спрашивал: грамотный? На кол тебя! Стишки пишешь? На кол! Таблицы знаешь? На кол, слишком много знаешь!…»

Уже звучат те же интонации. Уже ищут виноватых — тех, кто «слишком много знает», кто думает иначе, кто не в строю.

По булыжной мостовой — грррум, грррум, грррум — застучали сапоги. Шла колонна штурмовиков. Коренастые, красномордые парни. Не с топорами, но с тем же каменным выражением на лицах. И из толпы, от дверей пивной, где пахло дешевым пивом и тушеной капустой, донесся пьяный, восторженный крик, такой знакомый по тому самому тексту:

«Братья! Вот они, защитники! Разве эти допустят? Да ни в жисть! А мой-то, мой-то… в первых рядах! Да, братья, это вам не смутное время! Прочность, благосостояние, спокойствие и справедливость! Ура! Слава нашему фюреру!»

Другой голос, хриплый, подхватил, обращаясь к служанке: «Эльза, еще две кружки! И порцию сосисок!»

Схожесть была чудовищной. Сытое, довольное бормотание за столиком — и мерный, железный шаг тех, кто пришел этот сытый покой обеспечивать. Навсегда.

Максу стало физически плохо. То, что он видел, было не текстом из романа. Это была инструкция, воплощающаяся в жизнь у него на глазах. Тот самый мир, где «жизнь пошла чудесная» для одних, начался с того, чтобы поставить других к стенке. Или — на кол.

Он видел нищету людей на улицах, проклятия Версальскому миру, голодный блеск в их глазах. Он понимал, откуда берется этот восторг перед силой. Отчаяние — плодородная почва для ненависти. И они, эти люди в пивной, уже готовы были кричать «Deutschland über Alles!», веря, что топор падет только на чужие шеи.

Он вышел на улицу. Сумерки сгущались, и в окнах зажигались тусклые, желтые огни ламп. Где-то вдалеке снова заиграла бодрая маршевая музыка из репродуктора. Воздух на улице был холодным и влажным. Фабер шёл, опустив голову. Его пиджак плохо грел. Он остановился у витрины книжного магазина. Стекло было грязным. На полках внутри лежали аккуратные стопки одной книги. На каждой обложке было одно и то же название: «Майн Кампф». Рядом лежали тонкие брошюры. На них были картинки: сильные мужчины, свастики, строгие лица.