Над витриной висел большой плакат. На плакате был изображён человек. У него была прядь волос на лбу и маленькие усы. Он смотрел куда-то вдаль. Его взгляд был твёрдым.

По тротуару шла женщина с мальчиком. Мальчику было лет пять. Он нёс в руке деревянную игрушку — солдатика.

— Смотри, — сказала женщина. Она указала пальцем на плакат. — Это наш фюрер. Он сделает нашу страну сильной. Он вернёт нам уважение.

Теперь он понимал. Это не страна фанатиков. Это страна раненых. Страна, где боль стала национальной валютой, а гнев — единственным доступным лекарством. И кто-то гениальный и страшный предложил им простой рецепт: превратить боль в ненависть, а ненависть — в силу.

Максу пришло наконец понимание того, как появился Гитлер. А что хуже всего он понял, что убийством Гитлера ситуацию не исправить. Не будет Гитлера, его место займет кто-то другой. Народ жаждал фюрера. Того, кто поведет их против тех, кто виноват в их тяжелой жизни. А его имя не имело значение.

Он шёл обратно, и каждый потухший взгляд прохожего, каждый звук безнадёжного спора из открытой форточки, каждый ребенок в явно не по размеру одежде ложился в его сознание тяжелым, нестираемым слоем.

На углу стоял киоск. Пожилой человек в поношенном пальто выкладывал на прилавок газеты. Фабер подошёл ближе. Заголовки кричали: «ВОЛЯ ФЮРЕРА — ЗАКОН НАЦИИ», «СОЦИАЛ-ПРЕДАТЕЛИ ВЫЯВЛЕНЫ В БОРЬБЕ С ГЕСТАПО».

— «Völkischer Beobachter», свежий, — хрипло сказал торговец, заметив его взгляд. — Десять пфеннигов. Правда о врагах рейха внутри.

Фабер молча положил монету, взял газету.

— Вы не здешний? — спросил торговец, разглядывая его.

— Приезжий, — коротко бросил Фабер.

— Из провинции? С работой туго? Если совсем плохо будет в СА записывайтесь, — старик кивнул куда-то за угол. — Там вербовочный пункт. Кормят, выдают форму. Армия — вот дело для настоящих немцев.

Фабер промолчал, кивнул, свернул газету, сунул в карман. Он пошёл по улице, против течения. Мимо него проходили люди. Многие — быстро, не поднимая глаз. Женщина тащила сетку с брюквой, её пальцы были красными от холода. Двое молодых парней в кепках и без галстуков громко спорили о футболе. Их смех был слишком громким, нервным.

На перекрёстке стоял полицейский в зелёной шинели. Не обычный Schutzmann (сотрудник охранной полиции в Германии до 1945 года), а офицер. Он наблюдал за потоком, руки за спиной. Его взгляд, плоский и невидящий, скользнул по Фаберу, задержался на лице на секунду, оценил пиджак, обувь, и так же безучастно отпустил.

Фабер свернул на более широкую улицу. Здесь движение было оживлённее. Грузовик с солдатами на скамьях простучал по булыжнику. На борту — та же свастика. На остановке трамвая висела афиша: «ВЕЛИКИЙ МИТИНГ. ВСЁ ЗА ФЮРЕРА!». Рядом, на стене, был наклеен другой, порванный плакат. На нём угадывались серп и молот и слова «Классовая борьба». Кто-то старательно замазал их чёрной краской, но не до конца.

Он остановился у витрины кафе. Сквозь стекло было видно несколько столиков. За одним сидел мужчина в форме СА, пил кофе и что-то писал в блокноте. Официантка, совсем девочка в белом переднике, застыла рядом, боясь пошевелиться. Штурмовик что-то сказал, не глядя на неё. Она кивнула, побелела и почти побежала к стойке.

Он купил в лавке булку и кусок сыра и вернулся в пансион. На лестнице его обогнал молодой человек в коричневой рубашке, без повязки, но с торчащей из кармана кобурой. В реке держал папку с какими-то бумагами.

— Ищете кого? — неожиданно для себя спросил Фабер. Голос прозвучал ровно.

Молодой человек обернулся. Лицо было пустое, скуластое.

— Жилкомиссия. Ваш номер?

— Четвёртый.

— Фабер?

— Да.

Штурмовик достал из папки листок, пробежал глазами.

— В порядке. Кто в пятой комнате живет знаете?

— Не знаю. Хозяйка на кухне, она знает.

Парень кивнул, поднялся выше. Фабер зашёл в свою комнату, закрыл дверь. Он прислушался. Сверху, через потолок, донёсся стук, потом приглушённые голоса. Мужской, отрывистый. Потом короткий звук борьбы. Перестук по лестнице подошв подошедших ещё. Еще звук борьбы. И женский возглас — высокий, испуганный. Потом звук волочимого по полу. Ещё один удар. Тишина.

Через несколько минут по лестнице спустились шаги. Тяжёлые, неторопливые. Они затихли внизу. Дверь на улицу хлопнула. Потом еще шаги двух человек. Взрослого и ребенка. Снова хлопнула дверь на улицу.

Фабер стоял возле двери прислушиваясь к звукам в коридорах за дверью, сжимая в руке позабытую булку. В коридорах затихло. Тогда он перешел к окну. На улице перед подъездом стояла женщина лет сорока. Она держала чемодан. Возле нее стояла девочка, держась за её юбку. Женщина оглянулась на дом, потом посмотрела на окна. Фабер почему-то трусливо спрятался за занавеской. Но потом поймав себя на этой не правильной реакции, он перестал прятаться и посмотрел в окно. Женщина взяла ребёнка за руку и быстро зашагала по улице, склонив голову. Фабер заметил, что на другой стороне дороги, над пивной, тоже были наблюдатели. И там тоже прятались за шторами, боясь быть замечанными.

Он отступил от окна, сел на кровать. Булка с сыром лежали на столе. Сыром не пахло. Пахло страхом. Им пропитались стены, этот пиджак, этот воздух.

На столе лежала газета, купленная у киоска. Фабер развернул её. Вторую полосу занимал указ о «защите германской крови и германской чести». Предварительный проект. Он знал каждую его строчку. Значит, уже скоро.

Он читал, и пальцы сами сжимали газету всё сильнее, мня грубую бумагу. Потом он отложил её, встал, подошёл к зеркалу над умывальником.

В потрескавшемся стекле на него смотрел бледный мужчина в чужой одежде. Он поднял руку, медленно провёл пальцами по щеке. Отражение повторило движение.

— Иоганн Фабер, — тихо сказал он стеклу. — Историк.

Он повернулся, его взгляд упал на газету, на лицо Гитлера. Потом на пустую тарелку, на жалкую булку. На стене висела дешёвая репродукция — альпийский пейзаж. Идиллия.

Фабер снова подошел к окну и встал так, чтобы штора его прикрывала. Он так и простоял у окна до самых сумерек, разглядывая улицу, жителей, прохожих, лавочников, что пили в пивной напротив и приветствовали кружками колонны штурмовиков.

Когда стемнело, он спустился вниз и отдал хозяйке три марки пятьдесят. Та молча взяла деньги, поставила в тетради галочку.

— Завтра будет тише, — буркнула она, смягчаясь. — Этих из пятого номера выселили.

Она сказала это без сочувствия, как констатацию погоды.

— Что они сделали? — спросил Фабер, и сам удивился ровности своего тона.

Женщина пожала плечами.

— Кто их знает. Документы проверили — не сошлось что-то. Не по-арийски. В новое время чистоту надо блюсти. Вы-то свои документы в порядке держите?

— Безупречно, — сказал Фабер.

Он снова поднялся к себе, зажёг керосиновую лампу, что увидел в углу на полке, поставил на стол. Свет заплясал по стенам, удлиняя тени. Из кармана он достал несколько монет, оставшихся от сдачи, с пяти марок, положил их в ряд. Орлы. Свастики.

Потом взял газету, что купил днем, развернул, начал внимательно изучать. На последней странице в углу, он нашёл маленькое объявление:

«Общество по изучению наследия предков приглашает к сотрудничеству ученых-патриотов (историков, филологов, археологов, этнографов), глубоко заинтересованных в изучении праистории индогерманского духа, символики дохристианских культов и наследия северо-атлантической прародины.

Требуются специалисты для работы с древними рукописями, проведения полевых изысканий по народным обычаям и анализа сакральной символики. Особый интерес представляют кандидаты, владеющие древними языками и знакомые с методологией сравнительного религиоведения.

Заявления с указанием научных трудов и расовой принадлежности направлять в бюро Общества по адресу: Берлин, Дармштеттерштрассе, 2–4.