Гиммлер слушал, кивая. На его лице не было ни одобрения, ни осуждения.

— Очень интересно. «Великие исторические потоки». «Непоколебимый дух». — Он произнес эти слова без интонации, как бы проверяя их на вкус. — То есть вы оба, каждый по-своему, видите здесь доказательство… связей. Сложных связей.

— Да! — воскликнул Вирт.

— Это одна из рабочих гипотез, которая требует обсуждения, проверки — осторожно сказал Фабер.

Гиммлер откинулся на спинку стула. Свет лампы теперь падал на его лицо. Оно было невыразительным, усталым.

— Связи. Сложность. Это… очень интересно с научной точки зрения. — Он положил руки на стол, сложив пальцы домиком. — Но, коллеги, мы живем не в академической среде. Мы строим государство. Народ, который поднимается из унижения Версаля, нуждается не в сложностях. Он нуждается в ясности. В силе. В простой и гордой истории. История, которую мы пишем для школ, для газет, для каждого немца, должна быть как сталь — чистой, твердой и прямой. Вы понимаете?

В кабинете воцарилась тишина. Был слышен только тихий гул генератора где-то в здании.

— Ваша находка, — продолжил Гиммлер, — в ее нынешнем толковании… создает диссонанс. Она усложняет картину. Она говорит о влияниях, а не о чистоте. О заимствованиях, а не о самобытности. Это не та правда, которая нужна Рейху сегодня.

Он сделал паузу, глядя на них поверх сложенных пальцев.

— Поэтому датировку и контекст находки придется… скорректировать. Это не римское серебро I века. Это — сокровище германского вождя эпохи Великого переселения народов. V, VI век. Добыча, взятая в победоносных походах на одряхлевший Рим. Трофей победителя, а не товар купца. Наши специалисты в Берлине подготовят соответствующее заключение. Вам, доктор Фабер, как первооткрывателю, предстоит его подписать и публично отстаивать.

Слово «предстоит» повисло в воздухе. Это не было просьбой. Это был приказ, облеченный в форму неизбежности.

Гиммлер жестом подозвал одного из офицеров. Тот положил перед ним на стол две небольшие книжечки в чёрном кожаном переплете. На обложке каждой была вытиснена золотом орел со свастикой и надпись «Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei».

Гиммлер взял одну книжечку и положил её перед Виртом.

— Герр доктор Вирт. Ваши труды заложили духовную основу для наших изысканий. Партия признает своих идеологов. Это — формальность, но важная. Знак того, что отныне наше общее дело есть часть тела Рейха.

Вирт посмотрел на партбилет, потом на Гиммлера. Он не взял его. В его лице боролись растерянность и высокомерие.

— Рейхсфюрер… это высокая честь. Но, позвольте… Моё оружие — знание. Моя служба — идее, чистому знанию о наследии предков. Я… человек штатский. Учёный. Не станет ли партийная книжка в кармане такого, как я, неким… диссонансом? Разве дух предков нуждается в удостоверении?

Он произнёс это с достоинством, веря в свою правоту. Гиммлер несколько секунд смотрел на него. Ни тени раздражения на лице. Лишь лёгкое, почти незаметное движение бровей. Затем он медленно, без каких-либо эмоций, забрал партбилет со стола перед Виртом и вернул его офицеру. Жест был таким же, как если бы он убрал со стола ненужную бумажку.

— Чистое знание. Конечно. Это очень… благородно, — сказал он тихо.

Потом он взял второй партбилет и передвинул его по столу к Фаберу. Теперь его тон изменился. Он стал деловым, почти доверительным.

— А вы, доктор Фабер, — человек дела. Вы не просто верите в дух. Вы ищете его в земле. И находите. Исправляете. За это партия говорит вам спасибо. И доверяет. Ваш билет — это не просто бумага. Это мандат. Мандат на то, чтобы писать нашу историю заново. Не словом, а лопатой. Вы понимаете?

Гиммлер слегка подтолкнул книжечку к самому краю стола. Фабер посмотрел на неё. На тёмную кожу, на золотого орла. Он видел, как офицер убрал билет Вирта. Он понимал, что этот, лежащий перед ним, — не награда. Это окончательное встраивание в механизм. Отказаться значило стать не «благородным учёным», а врагом. Враг не уедет из этой деревни.

Он протянул руку. Взял партбилет. Кожа была холодной.

— Я понимаю, рейхсфюрер.

— Отлично, — Гиммлер позволил себе слабую, ничего не значащую улыбку. — За ваши заслуги вы получите премию. Пять тысяч рейхсмарок. И официальную должность старшего научного сотрудника в Имперском обществе «Наследие предков», которое отныне будет курировать штурмбаннфюрер СС Вольфрам Зиверс**. Вам предоставят бюджет, помощников, все необходимые полномочия.

Он наклонился чуть ближе.

— Но теперь, untersturmführer (лейтенант) Фабер, от вас ждут большего. Не случайных кладов, которые ставят… сложные вопросы. От вас ждут ответов. Ясных. Ваш отдел полевых исследований получает первый стратегический заказ. К весне 1935 года нам требуются неопровержимые, как вы любите говорить, материальные аргументы для обоснования расового превосходства Вы справитесь?

Вопрос висел в воздухе. Он не требовал ответа «да» или «нет». Он требовал подчинения.

— Я справлюсь, рейхсфюрер, — сказал Фабер. Его собственный голос прозвучал ему чужим.

Через пятнадцать минут всё было кончено. Гиммлер, не прощаясь, вышел из кабинета. Офицеры собрали бумаги. Клад в ящике, опечатанный сургучной печатью СС, вынесли и погрузили в машину. Вирт, всё ещё бледный от обиды и непонимания, что-то говорил Фаберу на ходу, но Фабер не слушал.

Они вышли на улицу. Ночь была теперь абсолютно чёрной, без звёзд. Кортеж с Гиммлером тронулся, мотоциклы вырвались вперёд, освещая путь фарами. Через минуту рокот моторов стих вдалеке, и на улице вновь воцарилась деревенская тишина. Даже жандарма на лавочке не было. Они были свободны.

— Невероятно… — бормотал Вирт, шагая рядом с Фабером к гостинице. — Абсолютно невероятный подход. Но… теперь у нас есть поддержка! Настоящая поддержка! И вы, коллега, вы теперь наш официальный представитель! Это же прекрасно!

Фабер не ответил. Они вошли в гостиницу, поднялись по лестнице. Вирт что-то говорил ему в спину, пока они шли по коридору. Фабер кивал, не оборачиваясь. Он зашёл в свою комнату, закрыл дверь. Щёлкнул выключателем. Лампа под потолком замигала и зажглась тусклым жёлтым светом.

Он сел на стул у стола. Сначала положил перед собой партбилет. Открыл его. Чёрно-белая фотография, которую он не помнил, как давал. Штампы. Номер был неожиданно низким: 247 901. Дата вступления: 9 ноября 1931 года. Ему выдали не просто билет. Ему выдали чужую, готовую легенду.

Потом он достал из внутреннего кармана пиджака чек. На предъявителя. Пять тысяч рейхсмарок. Банк Берлина. Он положил его рядом.

И затем, самым последним движением, он вынул из самого дальнего отделения портфеля маленький свёрток, туго перевязанный бечёвкой. Развязал. На грубую ткань стола упала одна-единственная монета. Серебряный динарий. На одной стороне — профиль императора Августа. На другой — надпись, которую он мог прочесть с закрытыми глазами. Он поднял монету, ощутил её холодный, неоспоримый вес.

Три предмета лежали перед ним в круге света от лампы. Чек. Партбилет. Монета. Премия. Клеймо. Улика.

Он долго смотрел на это триединство. Потом поднял глаза и уставился в тёмное окно, где отражалась его собственная бледная тень.

«Вот и договор подписан, — подумал он, и мысль прозвучала в пустой комнате с пугающей ясностью. — Премия, клеймо и улика против самого себя. Теперь игра перешла по сложности от Hardcore до Nightmare».

---------

** Во́льфрам Ге́нрих Фри́дрих Зи́верс (нем. Wolfram Heinrich Friedrich Sievers, родился 10 июля 1905 в Хильдесхайме. Зиверс один из руководителей расовой политики нацистской Германии, генеральный секретарь Аненербе

25 октября 1934 г., Берлин.

После возвращения в Берлин на машинах СС Макс две недели провел в своей комнате в пансионе как в камере-одиночке. Первым делом у него забрали паспорт и трудовую книжку. «На переоформление, герр Фабер. Временное удостоверение вам выдадут позже. До тех пор настоятельно рекомендуем не покидать место проживания. Без документов… вы понимаете.»