Шульц подошел, его лицо было усталым и загорелым.

— Господин гауптштурмфюрер. Вас ждали.

— Кто здесь старший?

— Пока что я, — пожал плечами Шульц. — Взвод охраны — десять человек. Все местного призыва. Я один из вашей берлинской команды. Меня оставили «на связи с техникой», — он кивнул на ящик под тентом, где, видимо, лежал разобранный металлоискатель.

— А где остальные? Из первой экспедиции?

— Унтершарфюрер Мюллер и солдаты отбыли в Берлин с первыми ящиками находок. Меня вот прикомандировали к охране. Временный командир поста — Oberscharführer (чин, примерно соответствующий фельдфебелю) Келер из местного охранного полка СС. Полк сейчас в лесу, на площадке. Лагерь там же.

— Есть связь?

— Рация есть. Но батареи садятся быстро. Сообщения передаем раз в сутки через нарочного в Оснабрюк. Комиссар из президиума требует ежедневный отчет о вашем… местонахождении. — Шульц произнес это без выражения, глядя куда-то поверх головы Фабера.

Стало окончательно ясно. Его не просто сослали. Его посадили под двойной замок: местный полицай-президиум фиксировал его прибытие и требовал подтверждений, а обершарфюрер Келер, кадровый охранник, вероятно, получил четкий приказ: гость из Берлина не должен покидать периметр раскопок. Научная деятельность превратилась в содержание под домашним арестом. Лесной арест.

— Покажите лагерь, — приказал Фабер.

— Сейчас, господин гауптштурмфюрер. Только вот… — Шульц поколебался. — Обершарфюрер Келер передал, что по прибытии вам надлежит ознакомиться с правилами внутреннего распорядка на памятнике. Без его визы вы не имеете права приказывать личному составу охраны. Только мне.

Фабер медленно кивнул. Так. Значит, его власть была ограничена еще на подходах. Он был «специалистом», но не командиром. Командиром был Келер. Это была продуманная система унижения и контроля. Его загнали в клетку, и даже в этой клетке у него не было свободы действий.

— Правила я изучу. Везите в лагерь.

Шульц махнул рукой одному из солдат. Тот лениво поднялся и подвел пару запряжённых в легкую повозку крепких лошадей-тяжеловозов. На такое бездорожье лучшего транспорта не было.

Дорога в лес была уже разбита и потребовалось больше часа чтобы выехать на поляну раскопа, которая неузнаваемо преобразилась.

Там, где месяц назад был заросший склон, теперь стоял настоящий военный лагерь. Две длинные брезентовые палатки для солдат, сколоченный из досок барак-столовая, уборная. В центре — большая палатка с дымящейся трубой, видимо, кухня. И отдельно, на небольшом возвышении, стояла одна офицерская палатка побольше — с деревянным полом и походной раскладушкой, видной через открытый клапан. Рядом был разбит большой брезентовый навес, под которым виднелись ящики с инструментами, лопаты, щетки. Это была уже не экспедиция, а постоянный гарнизон.

У входа в офицерскую палатку стоял высокий, сутулый обершарфюрер СС. Он курил трубку и что-то записывал в полевую книжку. Увидев тягач, он не торопясь закрыл книжку, сунул ее в карман кителя и пошел навстречу.

— Гауптштурмфюрер Фабер? — его голос был хриплым, голос курильщика. — Обершарфюрер Август Келер. Комендант охраны памятника.

Они обменялись формальным рукопожатием. Рука Келера была твердой, шершавой. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, глаза смотрели спокойно и внимательно, без подобострастия. Взгляд опытного унтера, видавшего всяких столичных начальников и знавшего, что его сила — здесь, на этой земле, а их власть — где-то далеко.

— Вас ждали. Ваша палатка готова. — Келер кивнул на ту самую палатку с раскладушкой. — Правила внутреннего распорядка на столе. Ознакомьтесь. Выезд за пределы огороженного периметра — только с моего разрешения или по служебной необходимости с моим сопровождением. Распорядок дня — общий. Подъем в шесть, отбой в десять. Связь с внешним миром — через меня. Понятно?

Фабер смотрел на него. Этот человек не был врагом. Он был просто винтиком, получившим конкретную инструкцию: «Ссыльного специалиста держать в рамках». И он выполнял ее без злобы, но и без поблажек.

— Понятно, обершарфюрер. Но я здесь для работы. Для раскопок.

— Работать можете. В пределах периметра. С солдатами охраны — только через меня. Со специалистом Шульцем — как договоритесь. — Келер вынул изо рта трубку, постучал ею о каблук сапога. — Обед через час. Вечером — инструктаж по технике безопасности в лесу. Змеи, кабаны, болота. Местность опасная.

Он развернулся и пошел обратно к своей палатке, дав понять, что разговор окончен.

Фабер остался стоять рядом со своим чемоданом, который выгрузил Шульц. Он оглядел лагерь. Колючая проволока по периметру. Вышка с часовым. Солдаты косились на него с любопытством. И обершарфюрер Келер, который уже сидел на раскладном стуле у своей палатки и снова что-то писал в книжку. Надпись «комендант» была не просто словом.

Он вошел в свою палатку. На походном столе лежала папка с машинописным текстом: «ВРЕМЕННЫЙ РАСПОРЯДОК ДЛЯ ЛИЧНОГО СОСТАВА И СПЕЦИАЛИСТОВ НА ОБЪЕКТЕ «АРМИНИЙ»». Объект получил кодовое имя. Его тюрьма стала секретным объектом.

Он сел на раскладушку. Она скрипнула. Через открытый клапан палатки был виден кусок неба над кронами сосен. Свободное небо. И колючая проволока внизу, у кромки леса.

Первый этап ссылки был завершен. Он прибыл. Его зарегистрировали. Его поместили в клетку. Теперь начинался второй этап: жизнь в этой клетке.

26–29 апреля 1935 года. Лагерь «Арминий».

Внешне оберштурмфюрер — теперь гауптштурмфюрер — Фабер ничего не делал.

Он отказывался от предложений Шульца «пройтись с прибором», отмахивался от формальных запросов Келера составить «план исследовательских работ». Он был офицером, и он мог себе это позволить. Его занятием стали бесконечные прогулки по строго отмеренному периметру: от ворот лагеря до вышки на северо-востоке, вдоль колючей проволоки, мимо бруствера раскопа, к штабелю ящиков и обратно. Десять кругов утром, десять после полудня. Солдаты, глядя на него, перешёптывались: «Столичный. Сошёл с ума от скуки». Келер наблюдал за ним исподлобья, как лесник за странным зверем в загоне, и курил свою вечную трубку.

Внутри Фабера бушевала тихая, бешеная работа. Его сознание, лишённое внешних стимулов, обратилось вспять и начало пожирать себя. Оно зациклилось на одном вечере, раскручивая его, как киноплёнку, снова и снова, в поисках роковой развилки.

Кадр первый: каминный зал. Он видит себя, стоящего на ковре. Геринг спрашивает о картинах. И здесь плёнка останавливалась. Версия А (осторожная): «Герр министр, это тонкая работа. Мне потребуется больше времени и доступ к каталогам, чтобы подтвердить её происхождение». Ложь, но безопасная ложь. Он выигрывал время, оставался нейтральным. Версия Б (подхалимская): «Великолепная коллекция, герр министр,! Она говорит о вашем безупречном вкусе!» Быть может, это купило бы ему милость, но вызвало бы презрение Гиммлера.

Он мысленно выбирал Версию А. И плёнка катилась дальше, к неизбежному. Кадр второй: тот же зал, позже. Геринг мрачен, унижен. И он, Фабер, открывает рот. Из него выходят слова о радарах. Это был момент, где плёнку можно было разорвать. Версия Молчания: Просто покачать головой, сказать: «Нет, герр министр, больше ничего». И всё. Его бы сочли полезным экспертом, немного занудой, и отправили бы восвояси. Он остался бы в игре Гиммлера.

Но нет. Он сказал. И теперь в голове звучал не его голос, а холодная констатация Мюллера на вокзале: «Слишком много света падает на того, кто стоит между двумя такими фигурами». Он сам себя осветил прожектором. Кадр третий: взгляд Гиммлера. Этот кадр был статичен. Круглые стёкла пенсне. Не улыбка, а её муляж. И глаза — холодные, оценивающие, пересчитывающие. В этих глазах он читал приговор: «Ты не просто инструмент. Ты инструмент, который может работать на другого хозяина. И ты показал, что готов это сделать. Значит, ты опасен».