Цикл завершался. Начинался снова. Картины. Радар. Взгляд. Это был ад его собственного изготовления — ад бесконечного, бесплодного анализа. Он изнывал не от безделья, а от невозможности переиграть уже сыгранную партию, в которой он поставил на кон всё и проиграл в один ход.

К утру 30 апреля его форма была мята, под глазами — фиолетовые тени. Он забыл, когда брился в последний раз.

30 апреля. Вечер.

Келер, проходя мимо, бросил вполголоса:

— Завтра Tag der nationalen Arbeit (День национального труда)**, — сказал Келер. — Вся Германия слушает фюрера.

— Да, — сухо ответил Фабер. — Праздник труда.

Вечером, отказавшись от ужина, он заперся в палатке. В углу, в ящике из-под патронов, стояли непочатые бутылки шнапса — «сувенир» от Шульца. Фабер взял в руки одну. Стекло было холодным. Он открутил пробку. Резкий, сивушный запах ударил в нос.

Он пил не для забвения. Это был эксперимент. Логическое продолжение анализа. Что если изменить химию мозга? Разорвёт ли этот порочный круг? Смоет ли мысленный шум?

Первый глоток обжёг горло. Второй — принёс тяжёлую волну тепла. Но мысли не исчезли. Они стали тяжелее, липче, обрели физический вес. Тоска не кричала — она разлилась по жилам, как расплавленный свинец.

Он сидел на краю койки, бутылка между колен, и смотрел в полог палатки. Из памяти, сквозь алкогольную муть, всплывали слова песни Rammstein, заученные как-то наизусть в той благополучной жизни будущего. Внезапно его губы зашевелились, он запел.

Ich werde in die Tannen gehn (Я пойду в хвойную чащу, )

dahin wo ich sie zuletzt gesehn (Туда, где видел её в последний раз.)

Doch der Abend wirft ein Tuch aufs Land (Но вечер накидывает покрывало сумерек на лес)

und auf die Wege hinterm Waldesrand (И на тропинки в его окрестностях.)

Und der Wald der steht so schwarz und leer (А лес стоит такой чёрный и пустой.)

weh mir oh weh, und die Vögel singen nicht mehr (Мне больно, о, больно, и птицы больше не поют.)

Ohne dich kann ich nicht sein, ohne dich (Я не могу быть без тебя, без тебя.)

mit dir bin ich auch allein, ohne dich (С тобой я тоже один, без тебя.)

Ohne dich zahl ich die Stunden, ohne dich (Когда ты не рядом, я считаю часы, без тебя. )

mit dir stehen die Sekunden, Lohnen nicht… (Когда ты со мной, время останавливается, не вознаграждая…)

Он допил бутылку, открыл вторую, залпом выпил её, отбросил в сторону. Бутылка с глухим стуком упала на дощатый пол. Мысленный цикл, заглушенный песней остановился наконец, сменившись наконец пустотой в голове. Он повалился на койку в сапогах. Последним ощущением было всепроникающее, унизительное чувство грязи. Не физической — душевной. Интеллектуальной.

«…Ich bin der Geist, der stets verneint!» — прошипел он хрипло. Дух, всегда отрицающий. Мефистофель. И кто же здесь Фауст, продавший душу? Он продал её не чёрту, а системе. И получил не могущество, а ссылку в лес.

«…Und was der ganzen Menschheit zugeteilt ist, will ich in meinem innern Selbst genießen» — бормотал он дальнее, сбиваясь. «И что разделено между всем человечеством, я в моём внутреннем "я" хочу пережить». Ирония была убийственной. Его «внутреннее я» было теперь заперто в этом лесу, в этом мундире, с этой бутылкой.

1 мая. Утро.

Он проснулся от резкой, сухой боли в висках и спазма в желудке. Во рту был вкус медной проволоки и позора. Солнечный луч, пробивавшийся через щель в пологе, резал глаза.

Он лежал и слушал, как лагерь просыпается: окрики унтер-офицера, звон котелков, шаги. Голос из репродуктора на столбе — геббельсовская трескотня о единстве нации и воле фюрера.

И тогда, сквозь тошноту и боль, к нему пришла холодная, кристальная ясность. Она была похожа на решение математической задачи.

Выводы:

Алкоголь — депрессант. Он угнетает волю, затуманивает разум. Это ресурс, который система использует, чтобы держать миллионы в покорности. Он не может себе этого позволить. Это оружие против него самого. Анализ прошлого бесплоден. Нужен анализ настоящего. Контроль над тем, что можно контролировать. Чтобы выжить и остаться собой в этом аду, нужно построить свой собственный, меньший ад. Ад абсолютного порядка. Это будет его крепость.

Он поднялся. Движения были медленными, но точными. Первым делом он вынес бутылку и швырнул её далеко в кусты за палаткой.

Затем он взял бритвенный прибор. Вода в тазу была ледяной. Он намылил лицо и начал бриться, глядя в крошечное стальное зеркальце. Лезвие скользило по коже, снимая щетину и слой прошлой недели. С каждым движением проступало новое, жёсткое, собранное лицо.

Он умылся, вытерся насухо. Надел свежее бельё. Чистую рубашку. Тщательно, слой за слоем, нанёс ваксу на сапоги и начал полировать их тряпицей до зеркального, агрессивного блеска.

Он прицепил новые погоны гауптштурмфюрера, поправил воротник. Осмотрел себя. Безупречно.

Когда он вышел из палатки, Шульц, куривший у костра, замер с папиросой в пальцах. Даже Келер, проходивший мимо, на мгновение остановил взгляд. Это был уже не тот поникший, затравленный интеллигент. Это был офицер СС, выточенный из льда и стали.

— Обершарфюрер Келер, — голос Фабера был тихим, ровным, без единой ноты вчерашней хрипоты. — С сегодняшнего дня я приступаю к систематической каталогизации археологического материала. Мне потребуется стол, два ящика для сортировки, освещение после отбоя. И ежедневный отчёт о состоянии периметра охраны. Для моей работы по топографии местности.

Келер медленно кивнул, скрывая удивление. Это было не просьбой, а констатацией фактов.

— Будет исполнено, господин гауптштурмфюрер.

Фабер прошёл к навесу, где лежали находки. Он взял первый попавшийся обломок — ржавый кусок железа, возможно, пряжка. Вынул блокнот и карандаш. Под датой «1 мая 1935» он записал: *«Объект № 1. Найден в квадрате G-7. Вес: приблизительно 42 грамма. Размеры…»*

Его мир сузился до размеров стола, до граней обломка, до чёткости строк в блокноте. Каждая запись, каждый замер, каждый вычищенный до блеска сапог был кирпичиком в стене его новой, добровольной тюрьмы — тюрьмы педантичного, наблюдательного, безупречного порядка. Это был его способ не сойти с ума. Его новая, единственно возможная форма сопротивления.

Июль 1935 года. Рейхсканцелярия, Берлин.

Кабинет фюрера на Вильгельмштрассе был просторным, но воздух в нём, несмотря на открытое окно, казался спёртым и тяжёлым, как перед грозой. Четыре человека сидели за полированным дубовым столом. Адольф Гитлер откинулся в кресле, его руки с выдавленными белыми костяшками пальцев лежали на подлокотниках. Напротив него, как на смотру, сидели Геббельс, Геринг и Гиммлер. На столе, строго перед рейхсминистром пропаганды, лежали разложенные веером сметы, графики и финансовые отчёты с алыми грифами «Geheime Reichssache» (Секретное дело империи).

— Эти цифры — не планирование, а капитуляция, — голос Гитлера был приглушённым, но в нём слышалось шипение стали по стеклу. Он ткнул указательным пальцем в верхний лист. — Олимпийские игры через год. Весь мир приедет в Берлин. Они должны увидеть мощь, расцвет, триумф воли. А что они увидят? Экономию на гирляндах и фанерные колонны? Я хочу размаха! Величия! (Schwung! Größe!) Мир должен ахнуть! Или вы думаете, я позволю, чтобы нас считали нищими провинциалами?

Геббельс нервно поправил пенсне. Его худые пальцы быстро перебирали бумаги.