Председатель: д-р Герман Вирт.»

Доктор Герман Вирт. Как много в этих трех словах для тех, кто знаком с историей. Вирта можно считать отцом-основателем Аненербе, которое появится летом 1935 года — Общество изучения арийского наследия с адресом Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8.

Принц-Альбрехт-штрассе, 8 (с 1933 года) был одним из самых зловещих адресов в мире — штаб-квартира гестапо (Тайной государственной полиции) и главное управление СС. Аненербе — «общество по изучению наследия предков», псевдонаучный институт, формально находилось в одном здании с машиной террора. Ему показалось, что это идеально отражает суть нацизма: смесь безумной «науки», мистики и абсолютного насилия под одной крышей.

Макс, долго смотрел на это объявление. Потом сложил газету так, чтобы объявление оказалось сверху. Положил рядом с монетами. Снова достал паспорт из кармана, открыл. Иоганн Фабер. Историк….

За окном Берлин 1934 года погружался в тревожный, нищенский сон. А в комнате под номером четыре горел слабый огонёк.

Макс. Нет, теперь Иоганн Фабер сидел за столом, глядя в пустоту перед собой, крутил в руках паспорт, и вспоминал, думал, анализировал. Мысли не могли успокоиться, план не складывался. Он погасил лампу. Встал у окна и смотрел из темноты комнаты на улицу, размышляя.

В темноте ещё долго виднелся его слабый силуэт у окна, стоящий неподвижно, уставившись в темноту, за которым ждало его новое прошлое. И будущее, которое теперь предстояло переписать.

— Хорошо, — его голос прозвучал в тишине комнаты чётко, почти деловито. — Историю не изучают. Её пишут.

19 сентября 1934 г., Берлин.

Ночь была длинной и тревожной. Фабер ворочался на жесткой кровати. Он проваливался в короткий, тяжелый сон, и сразу же просыпался от звуков: гудка автомобиля на улице, крика пьяного, скрипа половиц в коридоре. Ему снились лица из проектора, но они смешивались с лицами прохожих, которых он видел днем.

Когда за окном чуть посветлело, он окончательно открыл глаза. Голова была тяжелой, во рту стоял горький привкус. Все тело ломило, будто после долгой дороги.

Он встал, потянулся. В комнате было холодно. Он подошел к умывальнику в углу, повернул кран. Вода вытекла ржавой струей, потом побелела и стала ледяной. Он плеснул ее в лицо, резко вдохнул. Холод обжег кожу, но ясности не принес.

Фабер посмотрелся в зеркало.

В тусклом утреннем свете из окна он увидел свое отражение. Бледное лицо. Темные круги под глазами. Щетина, серая будто от пыли, усталость. В глазах — пустота и какая-то растерянная настороженность. Он смотрел на этого человека и не узнавал себя. Тот, кем он был вчера, казался чужим, почти нереальным. Как персонаж из плохо запомнившегося сна. На полочке над умывальником лежал бритвенный станок, кусок засохшего мыла, помазок. Он намылил лицо, взял бритву. Движения были механическими. Лезвие скользило по коже, снимая серую щетину. Под ней проступало чистое, бледное лицо. Но отражение от этого не изменилось.

Мысли крутились медленно, туго, как заржавевшие шестеренки. «Я знаю, что будет. Я знаю даты, имена, события. Но я знаю это… уже после. После того, как все кончилось. После того, как все было переписано, объяснено, расставлено по полочкам».

Он сполоснул бритву, вытер лицо жестким полотенцем.

«Что я знаю о сегодняшнем дне? О том, что думают эти люди на улице? Что они читали вчера? Во что они верили позавчера? Какие слова они слышали по радио на прошлой неделе?»

Отражение смотрело на него тем же пустым взглядом. Он повернулся от умывальника, его взгляд упал на лежавшую на столе вчерашнюю газету. Жирный шрифт, знакомое лицо.

«Мне нужны не выводы. Мне нужны факты. Сырые. Те, что еще не стали историей. Те, из которых эту историю делают».

Он быстро оделся в тот же пиджак, пахнущий нафталином. Похлопал по карманам, проверяя на месте ли документы, кошелек с деньгами. Перед тем как выйти, он еще раз посмотрел на комнату: узкую кровать, тяжелый шкаф, пустую тарелку. Это было не его место. Но сейчас оно было единственной точкой опоры.

В коридоре он столкнулся с хозяйкой. Она несла ведро с водой.

— Раненько, — бросила она, оглядев его. — На работу?

— Да, на работу, — не глядя на женщину ответил Фабер, проходя мимо. «Теперь всё вокруг стало моей работой» — продолжил он в мыслях.

Она фыркнула ему вслед, но ничего не сказала.

Фабер вышел из пансиона рано. Над улицей висел мокрый, серый туман. Воздух на улице был холодным и влажным. Осенние сумерки еще не рассеялись, казалось, что весь мир окрашен в серый цвет, в окнах горели тусклые, желтые огни ламп. Где-то вдалеке снова заиграла бодрая маршевая музыка из репродуктора. Фабер шёл, опустив голову. Его пиджак плохо грел.

Он свернул на Унтер-ден-Линден, направляясь к зданию Staatsbibliothek zu Berlin (Государственной библиотека Берлина).

Библиотека на Унтер-ден-Линден массивное здание в стиле неоклассицизма, была в прошлом, будет стоять и в будущем, и в ещё более отдалённые времена. Он зашагал быстрее, присоединившись к потоку людей, спешивших по своим делам. Его шаги по брусчатке отдавались в такт шагам других. Но мысли его были отделены от этой толпы. Они были сосредоточены на одной простой цели — «нужна информация. Не та, что он получал в будущем, тщательно заретушированная после победы над фашизмом, а настоящая. Та, что происходит сейчас и происходило совсем не давно». Ему нужно было прочитать то, что еще не стало исправленным учебником.

Его взгляд скользнул по фасадам, по вывескам. На одном из зданий он увидел недавно повешенную табличку. Она была выведена причудливым, угловатым шрифтом, который он хорошо знал по архивным документам — готическим шрифтом Fraktur. Слова на вывеске «Buch- und Schreibwaren» («Книги и канцелярские товары») казалось вырубленным из черного дерева. Он остановился у витрины книжного магазина.

Остановившись, Фабер вспомнил. Январь 1934 года. Декрет. «Единственный истинно немецкий шрифт». Он вспомнил, как его коллеги из будущего с иронией писали о будущих декретах, которые объявят этот готический шрифт единственно верным, а привычную антикву — "еврейской". Теперь он видел, как начинается этот процесс. Всюду будет этот средневековый курсив — в газетах, в учебниках, на вывесках.

«Бедные дети, — мелькнула у него мысль, холодная и отстраненная. — Теперь им придется мучиться с этой новой каллиграфией вместо нормального письма».

Мысль тут же сменилась другой, практической. Он шел в библиотеку, где придется что-то конспектировать, а конспектировать ему было не на чем и нечем. У него не было ни блокнота, ни карандаша. Эта маленькая бытовая необходимость вдруг стала очевидной и насущной.

Стекло магазина было грязным. На полках внутри лежали аккуратные стопки одной книги. На каждой обложке было одно и то же название: «Mein Kampf». Рядом лежали тонкие брошюры. На них были картинки: сильные мужчины, свастики, строгие лица. Над витриной висел большой плакат. На плакате был изображён человек. У него была прядь волос на лбу и маленькие усы. Он смотрел куда-то вдаль. Его взгляд был твёрдым.

За стеклом, в глубине, виднелась стойка с канцелярией. Дверь магазина звякнула колокольчиком. Внутри пахло свежей типографской краской и пылью.

— Вам что? — спросил продавец, не глядя. Он вышел к покупателю из-за серой шторы, отгораживавшей заднюю комнату.

Фабер подошел к стойке. Там лежали ручки, перья, деревянные пеналы, стопки плотной бумаги и тетради в крапленых обложках.

— Тетрадь потолще, — сказал Фабер. — И карандаш. Простой.

Продавец обернулся, оглядел его с головы до ног. Взгляд задержался на поношенном, но чистом пиджаке.

— Для записей? — уточнил он, уже доставая с полки пачку линованных листов. — Карандаш… — Он помедлил, потер подбородок. — Карандаш? Для черновых заметок сгодится, конечно. Но для серьёзных записей, для документа — только перо. Карандаш стирается, грязнится. Вам, если для деловых записей, лучше перо. Выглядит солиднее. Берете блокнот, перо, чернильницу-непроливайку — и вы человек с положением. Особенно если работу ищете.