Он протянул Фаберу деревянную ручку со стальным пером. Предмет был тяжеловатым, холодным на ощупь.

— С пером ловчее, — добавил продавец, следя за его реакцией. — И исправить можно. А карандаш стирается, смазывается. Ненадежно.

Фабер повертел ручку в пальцах. Ему, человеку эпохи шариковых ручек, а потом и клавиатур компьютеров, мысль о чернилах, о кляксах, о необходимости носить с собой чернильницу казалась неудобной.

— Нет, — сказал он твердо, кладя перо обратно на прилавок. — Карандаш. И бумагу. Обычную, без линеек.

Продавец нахмурился, разочарованно хмыкнул.

— Как знаете, — пробормотал он, доставая с нижней полки деревянный карандаш и пачку дешевой, сероватой писчей бумаги. — Ваши деньги. Сорок пфеннигов.

Фабер отсчитал монеты. Продавец взял их, не глядя.

— Успехов, — бросил он уже без всякой теплоты, поворачиваясь спиной. — Только с карандашом-то… солидности не добавит.

Фабер вышел на улицу, сунул тетрадь под ремень брюк, а карандаш во внутренний карман пиджака. Твердый грифель уперся ему в ребра через ткань. Это был правильный выбор. Перо требовало чернил, уверенности, неизменности написанного.

В Берлинской публичной библиотеке на Унтер-ден-Линден внутри стоял тихий, пыльный холод. Дежурный, пожилой человек в потертом пиджаке, поднял на него глаза.

— Чем могу помочь?

— Мне нужны подшивки газет с 1920 года для изучения… развития научной мысли в Германии. Особенно в области биологии и антропологии.

Библиотекарь медленно положил газету, которую читал.

— Десять лет? Это большой объем. Есть конкретная тема?

Фабер задумался на секунду.

— Общественная жизнь. Дискуссии в прессе. Научные… новости.

— Научные, — библиотекарь безразлично повторил, вставая. — Читальный зал на втором этаже. Подшивки выдаются под залог. Удостоверение личности есть?

Фабер кивнул, достал паспорт. Библиотекарь тщательно сверил фотографию, проверил штамп о регистрации (Meldebescheinigung), затем пристально — на самого Фабера, прежде чем записать имя.

— Вам для чего эти материалы? — продолжал допрос библиотекарь, — простой регистрации не достаточно.

— Я вольнослушатель в Университете, интересуюсь историей науки.

Библиотекарь скептически потеребил свой ус, задумчиво и с подозрением разглядывая Фабера с ног до головы и, наконец решившись, сказал — Место у окна свободно. Не шумите. И не пачкайте. Бумага ветхая.

Читальный зал был почти пуст. За другим столом сидел студент, что-то лихорадочно конспектирующий. Фабер сел. Вскоре библиотекарь принес первую стопку: «Völkischer Beobachter» за 1925–1926 годы. Бумага была желтоватой, пахла плесенью.

Он начал листать. Передовицы о политических боях, о уличных столкновениях. Он переходил к менее заметным заметкам. В разделе с научными заметками за март 1926 года его взгляд зацепился за заголовок: «Наследственность и будущее нации». Он придвинул газету ближе.

Автор, некий доктор Гросс, писал сухим, наукообразным языком: «…принципы селекции, столь успешно применяемые в животноводстве, должны быть осмыслены и для человеческого общества… Необходима система учета наследственных болезней… Общественная гигиена будущего должна включать в себя контроль над воспроизводством неполноценных элементов…»

Фабер перевернул страницу. Через несколько месяцев, в той же газете, уже более крупная статья: «Евгеника — путь к оздоровлению расы». Тон был увереннее. Цитировались британские и американские ученые. Упоминался «Закон о стерилизации», принятый в одном из штатов Америки.

Он отложил «Фёлькишер Беобахтер», попросил другие издания: либеральные газеты конца двадцатых. Библиотекарь принес «Берлинер Тагеблатт».

Здесь тон был иным, насмешливым. В 1928 году журналист иронизировал: «Нашлись пророки, желающие лечить общество, как породистых собак. Их теории, к счастью, остаются достоянием маргинальных кружков».

Но уже в 1929 году, в той же газете, появилась серьезная полемическая статья. Один профессор медицины спорил с другим. Вопрос был не «нужна ли евгеника», а «какой именно она должна быть». Дискуссия. Границы спора смещались.

Фабер листал быстрее, его пальцы оставляли серые следы на пожелтевшей бумаге. 1930 год. Кризис. Заголовки кричали о нищете, безработице. И тут, среди репортажей о голодных маршах, он нашел маленькую заметку в «Фёлькишер Беобахтер»: «Общество расовой гигиены открывает новую секцию в Берлине. Всех заинтересованных в чистоте немецкой крови приглашают на лекцию».

Он откинулся на стуле. В зале было тихо. Студент за соседним столом зашелестел страницами. Фабер закрыл глаза на мгновение, потом снова открыл. Он попросил у библиотекаря не газеты, а научные и околонаучные журналы конца двадцатых.

Ему принесли «Archiv für Rassen- und Gesellschaftsbiologie» (Архив расологии и социальной биологии). Он открыл наугад. Сухие таблицы, измерения черепов, графики. Затем его взгляд упал на брошюру, вложенную между журналов. Брошюра называлась: «Нордическая душа: призыв к пробуждению». На обложке был стилизованный орнамент, похожий на свастику, но более сложный.

Он пролистал брошюру. Мистический бред о крови, о памяти предков, о затерянной Арктике. И в самом конце, в сноске, ссылка: «Заинтересованным в глубинных истоках рекомендуем труд Г. Вирта «Происхождение человечества». Г. Вирт.

Он аккуратно сложил журналы, поднялся и подошел к библиотекарю. Тот дремал, положив голову на руки.

— Извините, — тихо сказал Фабер. Библиотекарь вздрогнул.

— Что еще?

— У вас есть книга «Der Aufgang der Menschheit» работы некоего… Вирта? Герман Вирт?

Старик нахмурился, потер переносицу.

— Вирт… Вирт… Кажется, был такой. Мистик, оккультист. Маргинал. Думаю, в отделе философии что-то есть. Но это не научный труд, предупреждаю.

— Мне нужно взглянуть, — настаивал Фабер.

Библиотекарь, нехотя кряхтя, повел его в дальний зал, к высоким темным шкафам. Он порылся в каталоге, потом достал с верхней полки тонкую, в плохом переплете книгу: «Der Aufgang der Menschheit» (Восход/Происхождение человечества).

— На дом не выдается. Только здесь. И бережно.

Фабер вернулся за свой стол. Он открыл книгу. Язык был напыщенным, туманным. Рассуждения о символах, о праязыке, о «солнечных» и «лунных» расах. Но в этой бессвязности была система. Система, которая собирала разрозненные осколки: псевдонауку евгеники, страх перед вырождением, мистическую тоску по «золотому веку», злость от унижения Версаля.

Он отложил книгу Вирта. Перед ним лежала стопка газет.

1926: маргинальная теория.

1929: предмет дискуссии.

1932: часть политической программы одной из партий.

начало 1934: закон, почва для новых законов.

Он не видел отдельных событий. Он видел процесс. Четкий, поступательный. Как движение станка, штампующего деталь. Сначала теория была чудовищной. Потом ее стали обсуждать. Потом — принимать как возможную. Потом — как желательную. Потом — как единственно правильную.

В его голове, из глубины памяти, всплыла модель, изученная им в будущем. Модель того, как идея, сначала считающаяся немыслимой, шаг за шагом становится допустимой, затем разумной, приемлемой и, наконец, нормой. Окно допустимого. Его можно сдвигать, переводя социальные табу в общественные нормы.

Он сидел неподвижно, глядя на груду бумаг. Шум города за высоким окном был приглушенным. Тикали часы на стене. Студент за соседним столом встал, собрал свои бумаги и ушел, скрипнув дверью.

Фабер медленно провел рукой по лицу. Он не думал о политике. Он думал о механике изменения социальных норм. О том, как собирают эту машину. Деталь за деталью. Винт за винтом. Нацисты не просто врали. Они сконструируют новую реальность. По чертежам. Поэтапно.

И если реальность можно собрать по одним чертежам… значит, можно попытаться пересобрать ее по другим.

Мысль пришла не как озарение, а как тихий, холодный вывод. Как решение инженерной задачи.