Торговец скривился.

— Готовый, да чтобы сидел… Это сложно, герр. Все хорошие портные шьют на заказ, очередь на месяцы. Попробуйте у Шварца, на Розенталерштрассе. У него иногда есть вещи… с историей.

«Риск. Но в этом городе теперь всё с историей. Главное — выглядеть солидно сейчас.»

«С историей» оказалось эвфемизмом. Портной Шварц, маленький, юркий человек с испуганными глазами, оглядев Фабера, понизил голос:

— У меня есть один комплект. Сукно английское, работа безупречная. Но… прежний владелец не смог забрать. Обстоятельства.

Фабер понял. «Обстоятельства» в 1934 году чаще всего означали арест, бегство или что-то хуже.

— Покажите.

Костюм оказался почти его размером — чуть широк в плечах, но это можно было исправить. Цвет — тёмно-синий, консервативный, строгий. Он примерил его в задней комнате, за занавеской. Отражение в потёртом зеркале изменилось. Исчез проситель, появился человек с положением. Пусть пока что неясного, но положения.

— Беру, — сказал Фабер, не торгуясь. Он сменил одежду прямо там, завернув старый пиджак в бумагу. Шварц быстро и искусно подшил брюки, сделав несколько стежков на плечах. — Ещё две рубашки, бельё, галстук, шляпа. Из того, что есть.

Через полчаса он выходил из лавки другим человеком. В новом костюме, плаще, шляпе, с кожаным портфелем в руке. Деньги в кармане. Сытый. Следующий адрес был уже не барахолкой, а книжным магазином на Фридрихштрассе, где он приобрёл несколько солидных научных журналов по археологии и истории, блокнот из хорошей бумаги и, после мгновенного раздумья, дорогую перьевую ручку. Не для писания, а для вида.

Он вернулся в пансион только чтобы собрать немногие вещи и рассчитаться. Хозяйка, увидев его преображение, на мгновение потеряла дар речи.

— Я выезжаю, деньги за остаток дней требовать не буду. Я думаю, вам они не будут лишними.

Её тон сразу смягчился, в глазах появилось уважение, смешанное с любопытством.

— Конечно, герр Фабер! Всегда рады порядочным жильцам. Удачи вам в делах!

Новый пансион он нашёл в тихом переулке недалеко от университета. Комната была больше, светлее, с письменным столом, книжной полкой и даже небольшим камином, пусть и неработающим. Он заплатил за месяц вперёд. Это было его первое собственное, безопасное пространство в этом времени.

Вечером, сидя за столом при свете новой, более яркой лампы, он составил два письма. Первое — в редакцию журнала «Germania», ведущего археологического издания, с кратким, но грамотным запросом о публикационных требованиях и возможностях для внештатных авторов. Второе — более важное. На дорогой бумаге, выведенным чётким почерком новой ручки. Он перечитал текст, затем специально допустил одну незначительную грамматическую архаичность, как бывало в письмах пожилых профессоров. Пусть Вирт думает, что имеет дело с педантичным, старомодным учёным, а не с «новым человеком».

«Глубокоуважаемому герру д-ру Герману Вирту.

Разрешите выразить своё глубочайшее восхищение Вашими трудами по дешифровке праисторического наследия индогерманского духа. Ваша концепция «гиперборейско-атлантической» пракультуры даёт, на мой взгляд, ключ к пониманию подлинных истоков нордического гения.

Как историк и археолог (в прошлом — сотрудник Мюнхенского университета), я многие годы занимаюсь полевыми изысканиями в области древней сакральной топографии и символики. В настоящее время я готовлю к публикации работу о следах римского влияния в Северной Германии, которая, как мне кажется, может содержать неожиданные параллели с Вашими изысканиями о древних миграциях.

Смею надеяться, что мои скромные познания могли бы быть полезны для благородных целей «Общества по изучению наследия предков». Я был бы бесконечно признателен за возможность лично обсудить это с Вами в удобное для Вас время.

С совершенным почтением,

д-р Иоганн Фабер.

Берлин, 20 сентябрь 1934.»

21 сентября 1934 г.

На следующий день, после отправки письма, он отправился на Дармштеттерштрассе. Здание, где размещалось Общество, не впечатляло — обычный бюргерский дом. Но Фабер знал, что это лишь временная оболочка для того, что вскоре станет чудовищным гибридом науки и оккультизма.

Его встретил секретарь — молодой человек с восторженно-холодными глазами адепта. Узнав, что посетитель — доктор Фабер, автор письма, он пропустил его внутрь.

Кабинет Германа Вирта был захламлён книгами, картами, гипсовыми слепками рун и странными, якобы «первобытными» артефактами. Сам Вирт, высокий, с жидкими светлыми волосами и фанатичным блеском в глазах за стёклами очков, производил впечатление не столько учёного, сколько пророка, заблудившегося в дебрях собственных фантазий.

— Доктор Фабер! — произнёс он, пожимая руку с неожиданной силой. — Ваше письмо… вы понимаете суть! Суть! Все эти академики твердят о черепках, о стратиграфии, а вы — о символике! О миграции духа!

Они проговорили час. Вернее, говорил в основном Вирт, изливая поток эзотерического бреда о солнечных символах, праязыке человечества и затонувшей Арктиде. Фабер кивал, вставлял осторожные реплики, поддакивая, но не опускаясь до откровенного бреда. Он демонстрировал эрудицию в рамках нормальной истории, но всегда находил точку, где её можно было подвести под мистическую схему Вирта.

Внезапно Вирт умолк, уставившись на него поверх очков. Восторженность схлынула, уступив место цепкой, изучающей холодности.

— Вы, конечно, не первый, кто приходит ко мне с громкими словами о духе предков, доктор Фабер, — произнес он тише. — Многие пытались использовать Общество как трамплин. Но вы говорите о сакральной топографии. Конкретный термин. Объясните мне, если дух места так важен для вашего метода, как вы отличите подлинное «место силы» Арминия от простого кургана бронзового века? На что будет опираться ваше чувство, кроме красивой легенды?

Проверка. Фабер почувствовал, как под пиджаком выступает холодный пот. Он сделал вид, что задумался, выигрывая секунды.

— Легенда — лишь указатель, герр доктор. Как компас, который может врать. Мой метод — в перекрёстке указаний. — Его голос приобрёл уверенность лектора. — Во-первых, не всякий древний холм — святилище. Я буду искать следы повторного, особого использования: следы ритуальных костров определённого типа, отсутствие бытового мусора, специфические останки жертвенных животных — не съеденных, а целиком закопанных. Во-вторых, топография: святилище часто связано с источником, особенно с «железной» или «кровавой» водой, о которой сложены легенды. И в-третьих, ориентация. Если курган — могила, он ориентирован по солнцу. Если святилище — его планировка может следовать более сложной, звездной или лунной логике, следы которой ещё можно вычислить. Я ищу не просто старое место. Я ищу место, сознательно выбранное и использованное для диалога с богами. Именно там, а не на поле грубой резни, и мог сохраниться тот дух, о котором вы пишете.

Он закончил и замер, внутренне готовясь к провалу. Вирт молчал, неподвижно глядя на него. Затем уголки его губ дрогнули, сложившись в нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

— Да… Да! Вы не просто повторяете чужие слова! Вы видите механизм! Связь между почвой, водой, небом и ритуалом! — Он снова загорелся, прежняя подозрительность растворяясь в новом витке энтузиазма. — Вы именно тот человек, который нам нужен! У нас пока мало практиков, мало людей, которые могут связать высшие истины с реальной землёй! Вы говорите о раскопках? О поиске материальных следов? Это гениально! Нам нужны не просто теории, нам нужны доказательства! Доказательства, которые заставят заговорить весь мир!

Он встал и зашагал по кабинету. — У меня есть поддержка в высших кругах. Рейхсляйтер Дарре разделяет наши взгляды на почву и кровь! — Тут его взгляд на миг стал не просто восторженным, а хищным, и Фабер почувствовал холодок по спине. — Мы ценим не академиков, а людей дела, людей воли!