Фабер кивнул, не понимая, к чему он ведёт.

— Так вот. Когда будешь составлять свои таблицы… можешь немного… скорректировать диапазоны. Расширить. Чуть-чуть. — Мюллер провёл рукой по своему квадратному, откровенно не «нордическому» лицу. — Чтобы и люди с правильной душой, но не совсем идеальной… геометрией, тоже могли чувствовать себя комфортно. Чтобы не дай бог, какой-нибудь фанатик из твоего же «Аненербе» не начал ко мне придираться. Мы же с тобой не педанты, Йоханн. Мы — практики. Практикам иногда нужно немного… гибкости в правилах. Тем более землякам.

Фабер внимательно посмотрел на Мюллера: темноволосый, с карими глазами — он мало соответствовала арийским канонам Генриха Гиммлера. Гениально. Мюллер не просто вербовал. Он сразу давал Фаберу первое, мелкое, компрометирующее задание. Подделать научные данные. Сделать его соучастником. И делал это под предлогом личной просьбы, почти как одолжение между друзьями. Макс смотрел на него. На этого человека, который только что предложил стать предателем и фальсификатором — и всё это с лицом провинциального бухгалтера, тоскующего по мюнхенскому пиву. Внутри всё кричало от ужаса.

«Он понял, что я фальшивка. И не сдал. Значит, я ему нужен. Как инструмент. Как источник влияния в „Аненербе“. Он будет меня прикрывать — пока я полезен. А задание… задание я и так собирался делать. Только в гораздо больших масштабах».

— Генрих, — сказал Фабер, впервые назвав его по имени, и вложил в это слово нужную смесь доверительности и подобострастия. — О формальностях беспокоиться не стоит. Я прекрасно понимаю, что главное — дух, а не миллиметры. Баварская солидарность для меня не пустой звук. Рассчитывай на меня.

Мюллер изучающе посмотрел на него несколько секунд, затем кивнул, удовлетворённый. Он добился своего. Они допили своё отвратительное пиво, обменялись ещё несколькими фразами о тоске по Баварии, и Мюллер, благодушно разрешив Фаберу заплатить за его пиво, сославшись на дела, исчез в ночи так же незаметно, как и появился.

Макс долго шёл по пустынным улицам. Холод пробирал даже сквозь шинель. Он поднял глаза к небу. Звёзды, те самые, что видели друидов и кельтов, теперь смотрели на него, унтерштурмфюрера СС, только что заключившего сделку с будущим палачом Европы.

Самайн, — пронеслось в его голове с горькой, чёрной иронией. Ночь, когда духи приходят в мир людей. Ну что ж, духи откликнулись. Прислали мне в „друзья“ самого Генриха Мюллера. Какая изощрённая, какая чудовищная шутка.

Он зашёл в свою казённую квартиру, не зажигая света, подошёл к окну. Берлин внизу лежал в тёмных пятнах, кое-где прорезаемых жёлтыми нитями фонарей. Где-то там, в одном из таких тёмных зданий, Мюллер уже заносил его имя в какую-то особую картотеку. Не как врага. Пока ещё нет. Как ценный актив. Как земляка.

Фабер прислонился лбом к холодному стеклу.

Я сам собирался подделать данные, чтобы как можно больше людей прошли фильтры расового контроля, а теперь от меня просто требуют подделать эти данные. Я не диверсант, я — фальшивомонетчик в сумасшедшем доме.

Игра что перешла на новый уровень. Теперь у него было две маски: одна для СС и «Аненербе», другая — для гестапо. И под обеими нужно было продолжать свою тихую, одинокую диверсию.

------------------

*«Пивной путч» (или Мюнхенский путч) — это неудачная попытка государственного переворота, предпринятая Адольфом Гитлером и НСДАП в Мюнхене 8–9 ноября 1923 года с целью свергнуть правительство Веймарской республики.

**20 апреля 1934 года Гиммлер, получив должность инспектора и заместителя начальника тайной полиции Пруссии, назначил Гейдриха начальником управления тайной полиции. В тот же день Мюллер, вместе с 37 коллегами переведённый из Мюнхена в Берлин, стал штурмфюрером СС (личный номер 107043) и был зачислен в ряды главного управления СД, однако его принадлежность к СД оставалась формальной, так как работал Мюллер в управлении гестапо в главном отделе II. 4 июля 1934 года он был повышен до оберштурмфюрера СС, хотя непосредственного участия в расправах над штурмовиками СА в "Ночь длинных ножей" 30 июня 1934, скорее всего он не принимал.

24 декабря 1934 года. Берлин.

Фабер возвращался домой поздно вечером. На улицах было непривычно тихо, словно город затаился, прислушиваясь. В окнах домов, за редкими шторами, которые не заменяли одеяла, горели огни — не яркие гирлянды, а скупые, желтоватые пятна керосиновых ламп или слабых электрических лампочек. Воздух, обычно пропитанный гарью и нищетой, сегодня пах иначе — скупой ёлочной хвоей, принесённой с окраин, и слабым, но узнаваемым ароматом праздничной выпечки. Не того изобилия, которое он помнил из будущего — не штолена, густого от цукатов и миндаля, не облака ванили от бесчисленного печенья. Нет. Это был запах простого, сдобного теста и тушёной капусты с тмином. Кислой капусты, которую для праздника сдабривали крохотным кусочком шпика или, если очень повезло, обрезками колбасы. Для большинства берлинцев рождественским «тортом» в этом году был пирог с той самой капустой. Запах гуся или свинины с яблоками витал лишь над несколькими подъездами в самых благополучных кварталах. Вместо глинтвейна на столах стоял горячий, сильно разбавленный эрзац-кофе или слабый пунш из сушёных яблок.

Макс открыл дверь своей квартиры, зашел и зажег свет в прихожей. Разделся, прошел в комнату. Его ожидал еще один скучный вечер без интернета, соцсетей, без фильмов. И без запаха настоящего рождества, который навсегда остался в другой временной линии — там, где штрудель лился реками масла и корицы, а не был роскошью, о которой шептались.

В дверь постучали. Три отрывистых, ровных удара. Фабер встал и открыл.

В коридоре стояли двое в штатском. Пальто, шляпы. Лица невыразительные. Они не представились. Один из них внес в прихожую деревянный бочонок. Бочонок был небольшим, на десять литров, но солидным, из темного дуба, с клеймом мюнхенской пивоварни. Второй человек закрыл за собой дверь.

Они прошли в комнату, не спрашивая разрешения. Поставили бочонок на стол. Первый человек достал из кармана металлический кран. Он быстро и точно вкрутил его в отверстие на боку бочонка. Звук металла по дереву был глухим.

Он повернул кран. Пиво потекло густой струей. Человек подставил кружку, стоявшую на столе. Налил до краев. Поставил кружку рядом с бочонком.

Второй человек положил на стол рядом с кружкой рождественскую открытку и серую картонную папку. Папка была затянута тесьмой.

Они не посмотрели на Фабера. Развернулись и вышли из комнаты. В прихожей послышался звук открывающейся и закрывающейся входной двери. Никаких слов.

Фабер остался один. В комнате пахло пивом и чужими людьми. Он подошел к столу.

Бочонок, пиво в кружке, открытка и папка.

На открытке было написано: «Думаю, что ты такого даже не пробовал. С Рождеством»

Он развязал тесьму. Внутри лежали копии бланков. Донесения от доктора Альбрехта Рюдигера в СД. Жалобы на саботаж, на задержки. Последняя дата — 20 декабря.

Фабер закрыл папку. Он посмотрел на кружку. Пиво темнело, пена почти исчезла. Он взял кружку в руку. Она была тяжелой, прохладной. Он поднес ее ко рту и сделал глоток.

Вкус ударил его сразу. Это было не то пиво, которое он помнил. Вкус был гуще, плотнее. Горький привкус хмеля был резким, почти грубым. За ним шел глубокий, сладковатый оттенок солода, пахнущий зерном и чем-то землистым, как сырой подвал. Не было привычной легкой газности, не было оттенка, который позже стали давать консерванты — той металлической, чистой пустоты в послевкусии. Здесь послевкусие оставалось во рту надолго, теплое, хлебное, навязчивое.

Фабер сделал еще один глоток. Он анализировал. Вода. Вероятно, вода здесь другая, не прошедшая столько степеней очистки. Ячмень. Возможно, другой сорт, иная технология солодоращения. Дрожжи. Старые штаммы, работающие медленнее, оставляющие больше побочных вкусов. Никаких стабилизаторов пены, никаких антиоксидантов. Ничего, что бы выравнивало вкус от партии к партии, делало его безопасным и одинаковым.