Это был не напиток. Это был продукт. Сырой, живой, неотшлифованный. Продукт своего места и времени — Мюнхена, 1934 года. Того самого Мюнхена, где он, по легенде, должен был провести молодость.

Он поставил кружку на стол. В записке Мюллера была правда. Он действительно никогда не пробовал такого пива. Никогда. Потому что такого пива не было в его мире. Оно осталось здесь, в прошлом, вместе с другими грубыми, несовершенными, настоящими вещами.

Он отпил еще раз, уже не анализируя, а просто пробуя. Да, оно было другим. Чужим. Как и он сам был здесь чужой. И Мюллер, прислав этот бочонок, сказал ему об этом без единого слова. Ты здесь чужак. Я это знаю. И я позволяю тебе пока здесь быть.

Фабер допил пиво до дна и поставил пустую кружку на бочонок. Горький, хлебный привкус оставался на языке. Напоминанием, что его безопасность — условна. Мюллер может войти в его дом в любой момент.

15 января 1935 г., Аненербе.

Это случилось в середине рабочего дня. Доктор Ландсберг как раз принёс свежий номер антропологического журнала. Фабер собирался дать ему задание проверить все ссылки в статье.

верь кабинета распахнулась без стука. В проёме стоял Герман Вирт. Он был без пальто, в помятой тройке, волосы всклокочены. В руке он сжимал стопку бумаг — те самые черновики, которые Фабер отправил ему на ознакомление неделю назад.

— Фабер! Что это? — голос Вирта был хриплым, возбуждённым. Он вошёл в комнату, не глядя на других, и швырнул бумаги на стол перед Фабером.

— Вы всё свели к костям! К ширине подбородочного отверстия! К индексам! Где дух? — Он ткнул пальцем в отчёт. — Вот вы пишете про поселения в Силезии. Где анализ сакральной топографии? Где связь расположения домов с движением солнца? Где упоминание рунических знаков на керамике?

Фабер медленно поднял глаза. Ландсберг замер, прижав журнал к груди. Рюдигер отложил перо, наблюдая. Фрау Браун прекратила печатать.

— Герр доктор Вирт, — спокойно начал Фабер. — Мы составляем базу материальных свидетельств. Без точных измерений и описаний артефактов любые выводы о духе будут голословны.

— Голословны? — Вирт фыркнул. — Вы копаетесь в мелочах и упускаете суть! Наши предки мыслили символами, а не кадастровыми планами! Вы даёте мне сырые данные, а где синтез? Где указание на то, что эти черепа — носители солнечного культа?

В этот момент в кабинете появился ещё один человек. В дверях стоял Вольфрам Зиверс. Он вошёл бесшумно. Он как и Фабер был в черной форме. Оглядел комнату, его взгляд скользнул по взволнованному Вирту, по бумагам на столе, остановился на Фабере.

— Прерву вашу научную дискуссию, — сказал Зиверс. Его голос был ровным, без эмоций.

Вирт обернулся. При виде Зиверса его пыл не угас, но в глазах промелькнула досада.

— Рейхсгешафтсфюрер, вы как раз вовремя. Объясните вашему сотруднику, что наука духа не терпит сухого счёта!

Зиверс не ответил ему. Он подошёл к столу, взял верхний лист из стопки — отчёт по Силезии, который только что критиковал Вирт. Пробежал глазами.

— Объёмы работ, списки найденного, классификация… — произнёс Зиверс, откладывая лист. — Слишком много описаний, унтерштурмфюрер. Слишком много воды. Где выводы? Где конкретные аргументы для наших целей?

Фабер почувствовал, как напряглась спина. Он дал им сырой, намеренно перегруженный деталями и лишённый интерпретаций материал, который мог разозлить кого угодно. Теперь на него смотрели оба. Вирт — с требованием мистики. Зиверс — с требованием конкретики.

— Выводы следуют из совокупности данных, герр рейхсгешефтсфюрер, — сказал Фабер, обращаясь к Зиверсу. — Например, преобладание определённого типа жилищ и захоронений позволяет строить карту расселения. Это даёт материал для исторических карт.

— Карты, — кивнул Зиверс. — Это хорошо. Но рейхсфюреру нужны не просто карты. Нужны цифры. Измеримые доказательства превосходства. Процентное соотношение «правильных» черепов. Диаграммы. Чтобы любой, кто откроет наш труд, сразу видел: вот научные данные. Вот факты. Факты не обсуждаются.

Слова Зиверса пробудили у Фабера мысль-воспоминание из будущего: «Эти самые "процентные соотношения правильных черепов" через несколько лет превратятся в сухие колонки цифр в отчётах айнзацгрупп.»

— Факты? — перебил Вирт, не сдержавшись. — Вы называете фактами эти ваши таблицы? Это пыль! Факт — это отпечаток духа в материи! Знак! Символ! Ваши цифры ничего не скажут о величии прародины!

Зиверс медленно повернул голову к Вирту. Его лицо не изменилось.

— Герр доктор Вирт, величие прародины нужно обосновать так, чтобы это поняли солдаты, учителя, чиновники. Им нужны простые и ясные вещи. Цифры. Даты. Границы на карте. Не символы.

Он снова посмотрел на Фабера.

— Продолжайте работу, унтерштурмфюрер. Но помните о цели. Нам нужен инструмент.

Зиверс кивнул и вышел из кабинета так же тихо, как и вошёл. Вирт проводил его взглядом, полным раздражения. Потом он снова набросился на Фабера.

— Вы слышали? Инструмент! Они хотят сделать из нас отвёртку! Вы не должны поддаваться, Фабер. Вы должны сохранить суть!

Фабер вздохнул. Он открыл ящик стола, достал другую папку. В ней были те же данные по Силезии, но свёрнутые в сложные, на первый взгляд, таблицы с множеством условных обозначений и отсылок к несуществующим методикам.

— Вот, герр доктор, — сказал он, протягивая папку Вирту. — Предварительный анализ семантики погребального инвентаря с привязкой к астрономическим циклам. Это черновик. Требует глубокой проработки. Возможно, здесь есть то, что вы ищете.

Вирт жадно схватил папку, начал листать. Его лицо просветлело. Он увидел не цифры, а схемы, условные обозначения планов, стрелочки. Ему этого было достаточно.

— Вот! Вот оно! Это направление! — Он выпрямился. — Работайте над этим, Фабер. Забудьте про их штыки. Копайте глубже.

Он повернулся и поспешно вышел из кабинета, прижимая папку к груди.

В комнате воцарилась тишина. Фабер откинулся на спинку кресла. Он посмотрел на пустой дверной проём. Потом на стол, где лежали отчёт для Зиверса и черновик для Вирта.

Он понял ясно, как никогда. Вирт был фанатиком. Его бред был опасен, но предсказуем. Он жил в мире своих мифов. Его можно было обмануть схемой, набором красивых слов.

Зиверс был другим. Зиверс не верил в мифы. Он использовал их. Ему нужен был не дух, а инструмент управления. Чёткий, эффективный, бездушный. Цифры, карты, законы — всё, что можно применить для оправдания власти, войны, уничтожения. Зиверс был циником. И цинизм, направленный на строительство машины уничтожения, был в тысячу раз опаснее любого мистического бреда.

Фабер взял карандаш. Перед ним лежали два разных документа для двух разных безумий. Он должен был работать над обоими. Лавировать между ними. И при этом пытаться сделать так, чтобы ни один из этих документов никогда не стал по-настоящему опасным. Это была задача на грани возможного. И времени оставалось всё меньше.

22 января 1935 г., кабинет Гиммлера.

Кабинет Генриха Гиммлера был просторным, но строгим. Большой дубовый стол, стулья с высокими спинками, шкафы с книгами. На стене — портрет Гитлера. Фабер стоял у стола по стойке «смирно». Рядом, чуть впереди, стоял Вольфрам Зиверс. Напротив них, в кресле, сидел Герман Вирт. Он выглядел взволнованным, его пальцы теребили край папки с бумагами.

Гиммлер сидел за столом. Он просматривал документ, подписанный Зиверсом. Это был проект структуры Имперского общества «Наследие предков».

Зиверс начал доклад. Его голос был ровным, лишенным интонаций.

— Рейхсфюрер, проект реорганизации завершен. Общество разделено на отделы: полевых исследований, идеологии и публикаций, архивный, кадровый. Утверждены штатные расписания, сметы, цепочка подчинения. Каждый отдел имеет четкие задачи и сроки их выполнения. Таким образом, мы создаем управляемую и эффективную структуру. Она готова выполнять функции интеллектуального инструмента Рейха.