Если он остановится, если отложит перо, если выдаст хоть намёком, что эта «наука» — ложь, его не станут переубеждать. Его заменят. Как заменили Вирта. Членом партии за номером 247901 станет кто-то другой, более сговорчивый историк. А он, Иоганн Фабер, исчезнет. Его бумаги уничтожат, его имя вычеркнут из всех списков. Он станет никем. Бродягой без документов, которого можно арестовать в любой момент. Или трупом в канаве под Берлином. Дахау был не абстрактной угрозой, а конкретным местом в часе езды отсюда.

Его жизнь, это хрупкое, единственное тело, дышущее здесь и сейчас, стало заложником каждого предложения, которое он выводил на бумаге. Чем убедительнее была ложь, тем безопаснее он был. Его благополучие, его шанс на завтрашний день, на следующую неделю, на возможность вообще что-то изменить — всё это напрямую зависело от качества фальшивки, которую он производил в эту самую минуту.

Поэтому он писал. Глаза видели знакомый почерк. Ухо слышало скрип пера. Мозг подбирал термины, строил доказательства превосходства из обрывков реальных данных и откровенного вымысла. А где-то глубоко внутри, за всем этим, жил леденящий ужас и стыд. Но они были тихими. Их заглушал громкий, чёткий, неоспоримый инстинкт — инстинкт выживания.

Дверь открылась без стука.

Фабер вздрогнул, но не поднял головы. Он узнал шаги. Ровные, неспешные. Зиверс.

Рейхсгешефтсфюрер остановился сбоку от стола, не садясь. Он смотрел на исписанный лист перед Фабером. Его взгляд был не оценивающим, а констатирующим. Как будто он проверял работу станка.

— Продвигается, унтерштурмфюрер?

— Да, герр штурмбаннфюрер. Предварительные тезисы.

Зиверс молча протянул руку. Фабер, не глядя, отодвинул лист к нему. Зиверс взял бумагу. Он читал не торопясь, водя пальцем по строчкам. Его лицо оставалось бесстрастным. Он дочитал до конца, положил лист обратно на стол. Поставил палец на середину страницы, на одно из предложений.

— Здесь. «Неопровержимое антропологическое единство». Хорошая формулировка. Твёрдая. Её можно цитировать.

Он отнял палец.

— Продолжайте в том же духе. Вижу, вы наконец поняли, что от вас требуется. Не поэзия. Не философия. Факты. Утверждения. Которые не требуют доказательств, потому что звучат как доказательства.

Зиверс повернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Фабер сидел неподвижно. На столе лежал лист, тронутый пальцем начальника. На том самом месте, где Фабер, сам того не ведая, вспомнил крылатую фразу из будущего учебника расовой теории. Зиверс одобрил её. Система приняла продукт. Кощунство свершилось. Его личная паника, его внутренний ужас — всё это было невидимо и неважно. Важен был результат на бумаге. И результат был признан годным.

В тишине, наступившей после ухода Зиверса, мысль оформилась с пугающей, кристальной ясностью.

Он писал не для того, чтобы изменить ход истории. Он писал, чтобы вписаться в её неизменный ход. Его знание будущего было не ключом, а лекалом. Он не придумывал аргументы — он отбирал те, что уже знал как работающие. Те, что пройдут проверку временем, потому что уже прошли её. Он не строил идеологическую машину. Он с чертежей, известных лишь ему, собирал её ранний, ещё не отлаженный прототип. И делал это тем качественнее, чем лучше помнил конечный результат.

Ты всё гадал, как умные люди могли допустить нацизм, его безумные идеи. А вот точно так же, как ты сейчас. Боишься за свою

Зиверс был прав. Он наконец понял, что от него требуется. От него требовалось не мышление, а память. Не творчество, а воспроизводство. Его миссия провалилась, не успев начаться. Он не диверсант в тылу врага. Он — цеховой мастер на вражеском заводе, чья квалификация лишь ускоряет выпуск продукции.

Он посмотрел на свою руку, всё ещё сжимавшую перо. Эта рука только что получила одобрение начальства. Всё было правильно. Безупречно правильно.

Фабер медленно, снова обмакнул перо в чернильницу. Поправил лист. И продолжил писать ту самую фразу, на которую только что указал Зиверс, чтобы развить мысль, сделать её ещё неопровержимее.

Работа шла. Машина, встроенная в другую, большую машину, работала чётко. И самый страшный парадокс заключался в том, что эффективность этой маленькой машины — была его единственной гарантией безопасности. Чтобы выжить и, быть может, когда-нибудь что-то изменить, он должен был сейчас делать свою часть общего зла как можно лучше.

Он писал. Слово за словом. Предложение за предложением. Каждое — кирпичик в стене, которую когда-то мечтал разрушить. Теперь он клал эти кирпичи. Аккуратно, по уровню, чтобы стена выстояла. Чтобы он выстоял перед ней. Хотя бы сегодня. Хотя бы до завтра.

16 марта 1935 г., кабинет Зиверса.

Зиверс поднял глаза от толстой папки на столе, когда Фабер вошел и вытянулся по стойке «смирно».

— Садитесь, унтерштурмфюрер.

Фабер сел на жесткий стул. Зиверс отложил папку, которую Фабер узнал как свой отчет, в сторону.

— Я изучил ваши материалы, — начал Зиверс, сложив пальцы перед собой. Его голос был лишен эмоций, но в интонации чувствовалось одобрение. — Они… восхитительны. Систематизация, ясность изложения, убедительность аргументации. Именно то, что требуется. Я уже написал рекомендацию рейхсфюреру СС о присвоении вам следующего чина. Уверен, он подпишет.

Он выдержал паузу, давая словам осесть. Это был не приказ, а обещание, в котором сквозила неотвратимость.

— А теперь, — Зиверс открыл нижний ящик стола и достал карту в жесткой обложке, — следующее задание. И оно важнее теоретических изысканий.

Он положил карту перед Фабером. Топографическая съемка района Тевтобургского леса под Детмольдом, недалеко от Билефельда.

— Есть памятник, но материальных подтверждений нет.

— Рейхсфюрер хочет материальный символ. К двадцатому апреля. У вас чуть больше месяца. Тевтобургский лес. Нам нужна не теория, а реликвия. Найдите место битвы. Найдите материальные доказательства. Оружие, доспех, что-то неоспоримое. К пятому апреля мне нужны точные координаты и план извлечения.

Макс понял, Гиммлер таким образом хочет приготовить подарок Гитлеру — дать ему материальное подтверждения силы германского духа. Фабер смотрел на изгибы изолиний. Месяц. Задача, над которой в этом времени историки строили предположения без материальных подтверждений правдивости их теорий. Но в его памяти всплыло другое название, незнакомое Зиверсу: Калькризе — место, где в будущем будет стоять музей "Museum und Park Kalkriese", посвещенный Battle of the Teutoburg Forest (Битве в Тевтобургском лесу).

— Ясность задачи есть, унтерштурмфюрер? — спросил Зиверс.

— Так точно, штурмбаннфюрер. Найти и представить доказательства, — отчеканил Фабер.

— Прекрасно. Приступайте к подготовке немедленно. Вы свободны.

Фабер взял карту, встал, отдал честь и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

В кабинете Фабера горела только настольная лампа. На столе перед ним лежали карта Тевтобургского леса и несколько аэрофотоснимков. Снимки были зернистыми. На них виднелось только однородное, темное пятно — кроны деревьев Тевтобургского леса. Фабер положил рядом лист чистой бумаги. Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить. В памяти возникали четкие контуры: лужайка, дорожки, схема раскопов археологического парка Калькризе. Он открыл глаза и попытался перенести эти контуры на карту. Рельеф вроде бы совпадал.

Он откинулся на спинку стула. Месяц. Копать наугад — это был провал. Провал означал конец. Его карьеры, его планов, возможно, его жизни. Он знал, где копать. Но он не мог просто указать место. Ему нужно было обоснование. Ему нужен был инструмент, который дал бы ему право сказать: «Здесь».