Когда горничная появилась в дверях, извещая об ужине, Фабер почти вздрогнул, так глубоко он ушёл в своё повествование. Он замолчал, смущённый этой внезапной уязвимостью.

Ужин прошёл, как и обед, в церемонном молчании, но атмосфера была иной. Взгляды, которые на него бросали, уже не были просто констатацией присутствия подопечного. В них появилась тень интереса. После чая баронесса кивнула ему с несвойственной ей почти мягкостью.

— Благодарю за беседу, герр гауптштурмфюрер. Вы, несомненно, нуждаетесь в покое. Приятного отдова.

Его отпустили. Он поднялся в свою комнату, и на этот раз дверь за ним закрыли беззвучно, но плотно.

Так началась череда дней. Чёткая, как циферблат: сон, еда, прогулка под неусыпным взглядом, а потом — вечерняя игра в карты и его рассказы. Его кормили качественной, вкусной пищей. Он спал долго, навёрстывая накопленный дефицит. А когда рассказывал о римских монетах, о стратиграфии раскопа, о типах наконечников, они внимательно слушали. И в этой внимательной, холодной тишине он с ужасом начал понимать, что постепенно привыкает. Что эта золотая клетка понемногу перестаёт быть пыткой и становится… просто местом, где он живёт. И ему было приятно рассказывать им о том, что ему действительно было интересно. Об истории. Они спрашивали, а он им отвечал. Они слушали его не перебивая. И это их внимание ему льстило, ему было приятно. Ему стала нравиться эта неспешная размеренная жизнь. Осознание этого было страшнее любого прямого насилия.

19 июля 1935 года. Зал на Принц-Альбрехт-штрассе 8.

Тот же зал, те же тёмные деревянные панели. Но на сей раз в нём пахло не воском и ожиданием, а сырой глиной, озоном от фотоспышек и холодным, тусклым металлом. Воздух был тяжёл, словно пропитан вековой пылью подвалов. Сохранялась торжественная тишина, нарушаемая только сухим механическим щёлканьем фотографов Геббельса, скрипом сапог по паркету, сдавленным покашливанием.

На том самом месте, где месяц назад под стеклом лежал римский панцирь, теперь стоял длинный стол, заваленный небрежной, нарочитой грудой. Это не было выставкой. Это был показ трофея.

Но в протоколе это будет записано иначе: «Официальный отчёт 352/А, подписанный оберштурмбаннфюрером СС, гласил: «Операция завершена. Материальные ценности… изъяты и возвращены в собственность немецкого народа».

Свет софитов падал на эту груду, и она отвечала ему глухим, разрозненным сиянием. Здесь не было бархата, этикеток, порядка. Три тысячи с лишним серебряных монет, вышедших из-под прессов турнозских монетных дворов при Капетингах, были сгружены, как уголь. Они переливались тусклым серым блеском, и среди них, как сплющенные слизни, лежали четырнадцать серебряных слитков — «короли литья», отмеченные клеймом архиепископа Майнца. Майнцкое колесо — символ духовной власти, превращённый в меру чистого серебра.

На этом металлическом хаосе покоились вещи. Одиннадцать серебряных сосудов — кувшин, чаши, мензуры — были свалены в кучу, словно посуда после пира призраков. Их изящные формы, предназначенные для вина и меда, казались неуместными, почти постыдными в этом сыром беспорядке.

Но взгляд невольно цеплялся за другое. Восемь брошей, выхваченные светом из общего хаоса. Они не просто лежали — они кричали. Три из них, XIII века, были ажурными садами из филигранных зверей, цветного стекла и речного жемчуга. Ещё одна — с луком, стрелой и знаменем, на котором угадывалась полустёртая готическая вязь: «OWE MINS H(ERZ)». «Убейте мое сердце». Любовный девиз, выгравированный семь веков назад, звучал в этом зале леденящей душу иронией.

Стоящие вокруг люди в чёрных и серых мундирах смотрели на эту груду молча. Они видели не искусство, не историю, не трагедию. Они видели 28 килограммов серебра и горсть золота. Они видели материальное подтверждение тезиса о «еврейском богатстве», нажитом «паразитизмом». Они видели успешную операцию. Они видели цифры в отчёте. В их бесстрастных глазах не отражались ни драконы на кольце, ни готическая вязь. Их взгляд скользил по поверхности, как щуп по рудной жиле, оценивая только удельный вес и пробу.

Свет софитов горел на камнях брошей, на гранях монет. Он дробился на тысячу бликов, но не мог рассеять тяжёлую, гнетущую атмосферу зала. Это было не торжество открытия. Это было вскрытие. Вскрытие капсулы времени, которая принесла из прошлого не ответы, а ещё более мучительные вопросы, на которые никто в этом помещении не хотел и не собирался отвечать.

Тень банкира Кальмана незримо витала над столом с его сокровищами. А поверх этой груды, на самой его вершине, лежало, выделяясь, золотое кольцо. Его обручальное кольцо, его «мазаль тов», лежало среди слитков и монет как немой укор, как вещественное доказательство того, что история — это не сборник мифов для пропаганды, а бесконечная цепь потерь, страха и непогребённых надежд.

Оно не пыталось слиться с грудой. Оно было инородным телом. Массивное, лишённое камней, оно было сделано из чистого, тёплого золота. На широком венце, под увеличительным стеклом, можно было разглядеть два мастерских миниатюрных шедевра: по бокам — два крылатых дракона, несущих на спинах крошечный, изысканный готический храм. А в основании, на внутренней, скрытой от посторонних глаз стороне — две сцеплённые руки. Древнейший символ союза, верности, договора.

И вокруг, по ободу, чёткой, невероятно мелкой вязью была вырезана надпись на иврите: «מזל טוב» — «Мазаль тов». «Доброй удачи». Свадебное благословение.

Это обручальное кольцо было не просто драгоценностью. Это была капсула времени, сохранившая не металл, а чувство. Надежду, веру, любовь и мольбу о счастье человека по имени Кальман из Виэ, богатого банкира, который в марте 1349 года, слыша за стенами своего дома гул погрома, спешно закапывал своё состояние в яму во дворе. Он пытался спасти не богатство, а будущее. И проиграл. Через несколько дней он погиб в эрфуртской резне.

И это золотое кольцо, это «мазаль тов», лежащее поверх немецкого серебра, как язва на здоровой коже, было тем самым камешком, что должен был споткнуть орлиный взгляд, бросаемый на добычу. Гиммлер намеренно положил иудейский символ поверх германского металла — не как часть клада, а как пробный камень для фюрера. Кольцо лежало поверх немецкого серебра. Окружающие офицеры видели этот нарочитый символизм и теперь ждали реакции фюрера.

Тишина в зале стала абсолютной, когда Гитлер остановился перед столом. Его взгляд, скользнув по груде слитков и поблёскивающих монет, на секунду задержался на них с выражением холодного удовлетворения. Молчание, длившееся с момента входа Гитлера, было взорвано не криком, а странным, сдавленным звуком, похожим на шипение. Гитлер замер перед столом, и его лицо, освещённое снизу софитами, исказила гримаса глубочайшего, почти физиологического отвращения. Он смотрел не на серебро, не на монеты — его взгляд, словно магнит, притянуло жёлтое пятно кольца на сером фоне.

— Это… что это? — вырвалось у него, и голос сорвался на высокую, визгливую ноту. Он сделал шаг вперёд, его рука дрогнула, но не потянулась к кольцу, а отшатнулась, как от гадюки. — Кто это положил? Кто допустил, чтобы эта… золотая поганка… лежала здесь? На нашем серебре?!

Он обернулся к Гиммлеру, и в его глазах плясали бешеные огоньки паранойи.

— Вы что, не понимаете? Это не находка! Это — насмешка! Они и из могилы смеются! Свои символы суют в наши сокровища! Это провокация!

Слюна брызнула с его губ. Он задыхался от ярости, тыча пальцем в безмолвное золото.

— Уберите! Уничтожьте! Не прикасайтесь голыми руками — сожгите! Пусть плавится! Пусть испаряется! Я не хочу, чтобы его тень падала на достояние рейха! Ни тени! Вы слышите?!

В зале никто не смел дышать. Геббельс застыл с камерой в руках, забыв о снимке. Геринг смотрел с плохо скрываемым любопытством. Гиммлер стоял, опустив глаза, но в уголках его губ играла тончайшая, ледяная ниточка удовлетворения. Удар достиг цели. Фюрер не просто принял трофей — он в ярости отверг «скверну». А значит, операция по «очищению» и присвоению была признана необходимой и правильной. И провёл её он, Гиммлер.