Вот он стоит у палатки в лесу, а в ушах ещё гудит мотоцикл, увозящий Шульца. Пыль на губах, солёный вкус. Вот жёсткое сиденье «Адлера», мелькание полей за окном. Лицо водителя, не оборачивающегося. Вот перрон в Ганновере, жёсткая скамья и этот молчаливый эсэсовец с портфелем, который только смотрит на часы. Стук колёс поезда, ритмичный, укачивающий. Тоннель за окном, потом снова поле, снова туннель. Призрачные огни станций в ночи. Потом баня. Горячий пар, сдирающий с кожи лесную грязь. Грубые руки цирюльника, холод бритвы. Новый мундир, пахнущий нафталином и чужим потом. Зеркало, в котором отразился незнакомец. Комната для ожидания. Тиканье часов. Ночь без сна, когда мысль металась между Триром и Эрфуртом, как пойманная птица. А потом — дверь. Длинный коридор. И лица в том кабинете. Не фотографии, а живые. Усталые, напряжённые, властные. Тихий, страшный шёпот Гитлера о еврейском серебре. Удовлетворённое лицо Геббельса. Каменное лицо Гиммлера. И собственный голос, звучавший откуда-то извне, произносящий слова об Эрфурте, о подвалах, о кладе.

Калейдоскоп крутился быстрее. Слова «пятнадцать дней», сказанные Гитлером. Слово «отдых», прозвучавшее как приговор. Вид из окна машины на идеальные улицы. Бранденбургские ворота, затянутые красным полотнищем. Потом гравий под ногами. Дом. Баронесса с ледяным лицом. Фоглер. И она. Хельга. Её манжетная лента. Её серебряный кант. Её ссадины на костяшках. Её голос, рекомендующий сон.

Калейдоскоп замедлился, картинки стали расплываться. Усталость, настоящая, тяжёлая, наконец накрыла его с головой, как тёплое, непрозрачное одеяло. Дыхание выровнялось. Мысли потеряли чёткость, превратились в обрывки, а потом и в них отпала необходимость.

Он не заснул сразу. Он провалился в забытье, в котором не было снов, а была лишь густая, тёмная тишина и полное отсутствие движения.

5 июля 1935 г., 17:00, там же.

Сон был тяжёлым и безвидным, как падение в глубокий колодец. Он проснулся не от внутреннего будильника, а потому, что сквозь толщу забытья начал пробиваться звук. Чёткий, ритмичный, одинокий. Фортепиано.

Фабер открыл глаза. Полоса солнечного света на полу уже изменила угол, вытянулась и пожелтела. Он взглянул на часы на комоде: без четверти пять. Его не будили. Нервы последних дней взяли своё, выкачав из тела всю остаточную энергию, и он отдал долг целиком.

Звуки неслись снизу. Это была не гамма, а мелодия. Простая, меланхоличная, знакомая до мурашек. Он прислушался, лёжа неподвижно. Где-то он её слышал. Не по радио, не в пивной… В лесу. В палатке у костра, чтобы заглушить гнетущую тишину, он тихонько, себе под нос, насвистывал или напевал этот мотив. Тихо. Один. Значит, никто не слышал.

Он встал, умылся ледяной водой, пригладил волосы, надел мундир. Спускался по лестнице медленно, стараясь не скрипеть половицами. Музыкальный кабинет или гостиная с роялем находились справа от холла. Дверь была приоткрыта.

Фабер остановился на последней ступеньке, в тени лестничного пролёта. Он видел её вполоборота. Хельга фон Штайн сидела за старым, но хорошо настроенным «Бехштейном». Её спина была прямой, пальцы касались клавиш не с механической отчётливостью упражнения, а с лёгкой, почти небрежной певучестью. Она играла его мелодию.

И тут его взгляд упал на большое овальное зеркало в позолоченной раме, висевшее на стене слева от пианино. В нём, под косым углом, был ясно виден не только её профиль, но и отражение лестницы. И её глаза в зеркале, холодные и неотрывные, смотрели прямо на него. Она знала, что он там. Играла и наблюдала.

Игра не прервалась. Напротив, она стала чуть громче, увереннее. И тогда Хельга фон Штайн запела. Её голос был чистым, высоким, лишённым придыхания или дешёвой чувствительности, но от этого лишь более пронзительным в своей холодной, идеальной красоте.

Ohne dich kann ich nicht sein, ohne dich…

Mit dir bin ich auch allein, ohne dich…

Ohne dich zähl ich die Stunden, ohne dich…

Mit dir stehen die Sekunden… Lohnen nicht…

Каждое слово било в уши, как удар молота. Это был не просто мотив. Это были слова. Те самые, что он пел пьяный в Калькризе, в момент катарсиса. Без тебя я не могу быть… С тобой я тоже одинок… Без тебя я считаю часы…

Интересно, кто? Келер? Или Шульц? Тот молчаливый унтершарфюрер на мотоцикле имел идеальный слух и докладывал не только о маршруте, но и о бормотании подопечного. А теперь этот надзиратель-аналитик воспроизводил это перед ним, как неопровержимое доказательство. Ужас, холодный и липкий, пополз по спине. Нацизм — это не только тотальная слежка всех за всеми. Это еще полное, абсолютное поглощение всего личного и постановка на службу Рейха. Его внутренний мир, его тихие способы самосохранения — всё было вскрыто, извлечено и теперь демонстрировалось ему в виде изящного, безупречного перформанса.

Музыка смолкла. В комнате повисла тишина, вдруг ставшая оглушительной. Хельга фон Штайн медленно опустила крышку клавиатуры. Повернулась на табурете. Её лицо ничего не выражало.

— Вы напевали это в лесу, — сказала она ровным тоном, без упрёка, без вопроса. Просто констатация факта, взятого на карандаш. — Это хорошая песня. Немного сентиментальная, но слова хорошие. И она не вся. Споёте её мне когда-нибудь целиком?

Она встала. В дверях, словно из самой тишины, появилась баронесса.

— А, вы уже познакомились с нашим небольшим развлечением, — произнесла она своим сухим голосом, и её взгляд скользнул от Хельги к Фаберу, впитывая его бледность, его застывшую позу. — Герр гауптштурмфюрер, не составите ли вы мне компанию до ужина? В красной гостиной есть карточный стол. Преферанс, скат? Или, быть может, просто винт, чтобы скоротать время?

Её слова звучали как спасательный круг, брошенный человеку, которого только что наглядно доказали, что утонуть он не может — за ним круглосуточно следит команда спасателей, знающая его наизусть.

Они перешли в соседнюю комнату, более просторную, с тёмно-бордовыми стенами. Фоглер уже раскладывал карты на зелёном сукне.

Игра началась молча. Щелканье костяшек, шорох карт. Баронесса играла рассеянно, будто выполняя обязанность. Но на третьей сдаче, не глядя на свои карты, она спросила:

— Скажите, герр гауптштурмфюрер, это ведь вы тот самый человек? О котором писала «Фёлькишер Беобахтер»? Нашли поле битвы в Тевтобургском лесу. Где Арминий разгромил легионы Вара.

Вопрос повис в воздухе. Фоглер замер, держа карту на отлёте. Хельга, сидевшая в стороне с каким-то отчётом, перестала листать страницы.

Фабер почувствовал, как внутри всё сжалось. Опасность. Любой его рассказ будет проанализирован, разобран на детали.

— Да, я участвовал в экспедиции, — осторожно ответил он.

— Но это же именно вы указали место? Говорят, с помощью какого-то нового прибора.

Его патриотизм историка, его профессиональная гордость, долго подавляемые страхом и отвращением, дрогнули. Это была не ловушка о кладах, не допрос. Это был вопрос о его работе. О том, что он любил в другой жизни и что здесь, в этом кошмаре, стало его проклятием и спасением.

— Да, — сказал он тише. — Это был прототип металлоискателя. Наши техники уже разработали принцип, устройство, я всего лишь внёс небольшие предложения, чтобы с ним было удобнее работать.

Он сделал ход, отыграл взятку. И, глядя на зелёное сукно, начал рассказывать. Сначала скупые факты: состав экспедиции, первые бесплодные дни, сопротивление почвы. Потом, увлекаясь, — о том, как прибор выдал первый слабый сигнал. О первом ржавом наконечнике пилума, извлечённом из земли. О фрагменте римского литора, пряжки от ремня легионера. Он говорил не о мифе, не о «германской славе», а о методике. О работе. О крошечных, материальных свидетельствах грандиозной катастрофы, засыпанных землёй и временем.

Он говорил, а они слушали. Баронесса — с отстранённым, но неподдельным любопытством учёной дамы прошлого века. Фоглер — с почтительным благоговением перед техникой. Хельга фон Штайн — не сводя с него своих стальных глаз, впитывая не факты, а его манеру говорить, его интонации, его незаметно оживлявшиеся жесты.