В своей заключительной речи Гитлер сказал: «Операция «Возвращение» показала нам истинное лицо врага. Теперь у нас есть не только право, но и медицинская необходимость действовать с беспрецедентной жёсткостью. То, что началось как возвращение золота, должно завершиться очищением самой немецкой почвы от чужеродных токсинов. Мы ведём не политическую борьбу. Мы проводим хирургическую операцию по спасению национального организма».

Толпа ревела от восторга. В этой новой, извращённой логике грабёж и террор облачались в тогу гигиены и спасения. Золотая лихорадка зондеркоманд стала не просто криминальным беспределом, а пилотным проектом, легитимизировавшим тотальное ограбление и изоляцию целого народа на государственном уровне. Прибор, созданный для поиска истории, стал скальпелем для расовой сегрегации.

-------------------------------

** в реальной истории 15 сентября 1935 года нацистский режим объявил о принятии двух новых законов:

Закон о гражданстве Рейха

Закон о защите немецкой крови и немецкой чести

Эти законы получили неофициальное название Нюрнбергских законов или Нюрнбергских расовых законов.

— Закон о гражданстве Рейха.

Нацистская партия обещала в случае прихода к власти сохранить немецкое гражданство только за расово чистыми немцами. Приняв закон о гражданстве Рейха, она выполнила это обещание. Закон определял гражданина как лицо «германской или родственной крови». Это означало, что евреи, относящиеся к иной расе, не могли быть полноправными гражданами Германии или лишались политических прав.

— Закон о защите немецкой крови и немецкой чести.

Закон о защите немецкой крови и немецкой чести был направлен против расового смешения или, в представлении нацистов, «осквернения расы» (Rassenschande). Он запрещал смешанные браки и сексуальные отношения между евреями и лицами «германской или родственной крови». Нацисты считали, что такие отношения опасны, так как могут привести к появлению детей «смешанной расы». По их мнению, эти дети и их потомки мешали чистоте германской расы.

20 июля 1935 года, утро. Вилла на Ванзее.

Устоявшийся распорядок был нарушен до завтрака. Вместо горничной с подносом в дверь комнаты Фабера вошла Хельга фон Штайн в своей безупречной форме. Серебряный кант на манжетах, холодные глаза.

— Собирайте вещи, гауптштурмфюрер. Вам предстоит поездка в Берлин. Через час. — В её голосе не было ни намёка на вчерашнюю фортепианную игру. Только привычный, ровный тон приказа, отточенный в казармах и канцеляриях.

Фабер молча кивнул. Вопросов не было. За время изоляции он отучился их задавать. Он упаковал свой небогатый скарб в тот же саквояж. За ним приехал тот же тёмно-синий «Мерседес» из автопарка СС. На этот раз впереди сидели Хельга и водитель в чёрной форме, Фабер — сзади. Дорога в Берлин казалась короче. Его не везли через парадный центр. Машина свернула в тихий район Шарлоттенбург, на улицу Вильмерсдорферштрассе, к солидному пятиэтажному дому из тёмного кирпича.

Хельга вышла первой, её сапоги чётко щёлкнули по брусчатке.

— За мной.

Она провела его через массивную дубовую дверь, мимо лифта (он не работал), по лестнице на третий этаж. Ключом с гербом СС она открыла квартиру номер семь.

Это была не две комнаты. Это была полноценная большая квартира для состоятельного чиновника. Прихожая с вешалкой, просторная гостиная с высокими окнами, выходящими во внутренний зелёный двор, отдельный кабинет, две спальни и даже небольшая комната для прислуги. Мебель была добротной, старой, из тёмного дерева, оставшейся от прежних хозяев. В кабинете стоял пустой книжный шкаф и массивный письменный стол. Пахло замкнутым воздухом, воском для паркета и слабым запахом нафталина.

— Ваше новое жильё, — констатировала Хельга, обводя взглядом комнаты. — Вещи привезут позже. Сейчас вы едете на Принц-Альбрехт-штрассе. Рейхсфюрер ждёт.

Через двадцать минут Фабер снова стоял в знакомом кабинете. Гиммлер сидел за столом, но на этот раз он не заставлял его ждать. Он даже не выглядел раздражённым.

— Гауптштурмфюрер Фабер. Садитесь.

Фабер сел на край стула. Гиммлер снял очки, медленно протёр их платком.

— Эрфурт подтвердил ваш прогноз. Операция проходит успешно. Вы оказались правы — в земле Германии действительно покоилось… многое. Фюрер доволен.

Он сделал паузу, вставляя стекла обратно в оправу.

— И теперь перед нами встаёт следующий, более масштабный вопрос. То, что лежит в нашей земле, — это лишь малая часть. Осколки. Наследие было рассеяно, разграблено, утеряно. Истоки — не здесь.

Гиммлер положил ладони на стол ровным прямоугольником.

— Ваша следующая задача, гауптштурмфюрер, будет гораздо сложнее и важнее. Вам предстоит работать не с лопатой, а с книгами. Вы возглавите новое направление в «Аненербе». Историко-топографический анализ. Вам будут предоставлены все архивы, все библиотеки, доступ к закрытым коллекциям. Ваша цель — карта. Не кладов, а путей. Путей миграции, расселения, упадка. Нам нужна стройная, научно обоснованная теория происхождения нордической расы. Не сказки об Атлантиде, а факты. Артефакты, маршруты, точки на карте мира, куда мы должны направить экспедиции. Германия — это сердце. Но тело расы раскинулось гораздо шире. Найдите это тело.

Это был гениальный ход. Его отстранили от «грязной работы» дома, которую теперь выполняли зондеркоманды. Его возвысили до «теоретика», «идеолога». Ему давали возможность погрузиться в чистую науку, в то, что он любил. Но конечная цель была чудовищна: его исторические изыскания должны были стать обоснованием для будущих грабежей уже в мировом масштабе — в Тибете, на Ближнем Востоке, в Гималаях. Его мозг должен был нарисовать карты для будущих колониальных экспедиций СС.

— Вам будет предоставлен доступ в Имперскую библиотеку и архив «Аненербе». Отчёты — раз в две недели лично мне. Вы понимаете важность этого поручения?

— Так точно, рейхсфюрер, — глухо ответил Фабер.

— Прекрасно. Обершарфюрер фон Штайн останется вашим связным и обеспечит все необходимые условия. Она будет отвечать за координацию с архивами и за вашу… сосредоточенность на работе. Вы свободны.

Вернувшись в новую квартиру, Фабер обнаружил, что его чемодан уже стоит в прихожей. А из открытой двери комнаты для прислуги доносился звук расставляемой мебели. Хельга, сняв китель и оставшись в гимнастёрке, переносила какие-то свои коробки.

— Рейхсфюрер приказал обеспечить бесперебойную работу и связь, — сказала она, встретив его взгляд. — Я буду размещена здесь. Для оперативности.

Теперь он был не ссыльным, а ценным специалистом. И его тюрьма стала комфортнее, а надзиратель — ближе. Контроль не ослаб. Он стал тоньше и плотнее.

Вечер 20 сентября 1935 года. Берлин, квартира на Вильмерсдорферштрассе.

Работа в архивах Имперской библиотеки поглощала Фабера целиком. Это было единственное спасение. Карты Помпония Мелы, трактаты Тацита, отчёты британских колониальных офицеров о находках «арийских» свастик в Азии — всё это создавало сложный, отстранённый мир, где можно было спрятаться. Он возвращался поздно, его чемоданчик был набит выписками и копиями.

В квартире пахло едой — простым рагу, которое Хельга разогревала на плите. Она исполняла роль экономки с той же бесстрастной эффективностью, с какой охраняла его. Ужинали молча. Потом он удалялся в кабинет, она — в свою комнату.

В ту ночь Фабер долго сидел над картой, пытаясь проследить маршруты возможных миграций из гипотетической прародины. Стук в дверь был тихим, но чётким. Он отвлёкся.

— Войдите.

Дверь открылась. В проёме стояла Хельга. На ней не было ни формы, ни халата. Она была совершенно обнажена. Свет из кабинета падал на её тело — не мягкое и женственное, а собранное, тренированное, с чёткими линиями мышц на животе и бедрах, с аккуратной грудью. Кожа была бледной, чистой, будто её никогда не касалось солнце. Она не пыталась прикрыться, не кокетничала. Её лицо оставалось спокойным, аналитическим, её дыхание было ровным, но слишком глубоким и осознанным, как у человека, готовящегося к прыжку с высоты.