Они не провожали. Они оставались. Оставались держать фронт здесь, в Берлине, пока их повелитель и их главный соперник (Геринг) отправлялись осуществлять самую безумную авантюру Третьего рейха. Общая ответственность висела в холодном воздухе между ними тяжёлым, невысказанным грузом. Они были сообщниками, но не союзниками.

Первый «Юнкерс» с Герингом взревел моторами, развернулся и, тяжело набрав скорость, оторвался от земли, растворившись в серой мгле на востоке. Через минуту за ним последовал второй. Двигатели Гитлера взревели чуть тише, будто пилоты старались не шуметь. Самолёт, не делая круга, взял курс на юго-восток, в сторону ещё тёмных Альп и лежащих за ними Балкан.

Когда звук моторов окончательно растворился в наступающем утре, Геббельс и Гиммлер, всё так же не глядя друг на друга, развернулись и разошлись в разные стороны — к своим машинам, к своим министерствам, к своим интригам. Аэродром Темпельхоф опустел. Ничто не напоминало о том, что отсюда только что началось путешествие, которое должно было изменить историю. Только на бетоне остались два тёмных пятна — следы машинного масла, вытекшего из перегруженных, торопливо подготовленных самолётов.

8 февраля. Тегеран, секретный аэродром.

Приземление было жёстким. «Юнкерсы» сели на небольшом полевом аэродроме, используемом немецкими инженерами, в десяти километрах от города. Встречать был отправлен только Фабер и Вольф в машине с затемнёнными стёклами.

Когда трап подали ко второму самолёту и в проёме появилась знакомая, но неузнаваемая в простой одежде фигура, у Фабера на мгновение перехватило дыхание. Он знал, что Гитлер капризен и непредсказуем, но такого… Он щёлкнул каблуками, отдавая честь.

Гитлер быстро спустился, окинул взглядом пустынную равнину, горы на горизонте и вдохнул полной грудью холодный, чужой воздух. На его лице была не усталость, а лихорадочное возбуждение.

— Ну, штурмбаннфюрер? Где мой корабль?

— В нескольких километрах отсюда, мой фюрер. В полной готовности. Мы едем туда сейчас.

Фабер ловил на себе взгляд Германа Геринга, который тяжело спускался по трапу своего «Юнкерса». В глазах Геринга не было ни любопытства, ни энтузиазма — только тяжёлая, усталая ответственность и сдержанное раздражение. Он кивнул Фаберу едва заметно, безо всякого приветствия. Этот кивок означал: «Я его доставил, дальше отвечаешь ты».

Гитлер кивнул и, не глядя на Геринга, тяжело ступавшего за ним, направился к машине.

Маховик «Валгаллы», уже казавшийся неостановимым, был насильственно заторможен личной волей того, кто дал ему имя. Теперь в Тегеран привезли самую большую и самую непредсказуемую переменную — живого, одержимого фюрера, жаждавшего лично возглавить атаку призраков. И Фаберу предстояло управлять уже не только мифом и машиной, но и его создателем.

8 февраля, вечер. Плато под Тегераном.

Гитлер не стал ждать утра. Прямо с аэродрома он потребовал везти его к дирижаблю. Когда «Опель» Фабера выехал на плато и в свете фар показался гигантский силуэт, освещённый прожекторами, он замер на месте, а потом, после остановки, не вышел, а выскочил из машины.

Он молча, запрокинув голову, рассматривал LZ 129. Дирижабль в свете вечерних сумерек и в лучах прожекторов выглядел грандиозно.

Гитлер резко кивнул Леманну: — На борт.

Внутренности дирижабля, переоборудованные под военный рейс, представляли собой лабиринт из стальных переборок, тросов, ящиков с оборудованием и сложенными парашютами. Воздух пах бензином, машинным маслом, краской и человеческим потом. Гитлер дышал этим воздухом, как ароматом свободы.

В центральном отсеке, где раньше был ресторан, теперь стоял походный стол с картами. Сотрудник Геббельса, оператор с треногой и кинокамерой, снимал всё, не отрываясь. Другой фотограф щёлкал «Лейкой». Гитлер игнорировал их.

Он подошёл к столу, положил ладонь на карту, где жирной линией был проложен путь к югу Индии.

— Командир Леманн, — сказал он громко, чтобы слышали все в отсеке. — Экипаж и десант собраны?

— Так точно! — отчеканил Леманн.

— Тогда объявляю: операция «Валгалла» начинается сейчас. Мы вылетаем с наступлением темноты. Цель — возвращение наследия. Удачи нам.

Он не кричал. Но тихий, сдавленный от напряжения голос прозвучал громче любого митингового рёва. В тесном отсеке раздалось дружное, оглушительное «Зиг хайль!». Эсэсовцы из десантной группы, узнав, что с ними на борту сам фюрер, смотрели на него с благоговением, будто видели воплощение Вотана.

Фабер, стоя в стороне, отправил Вольфа во дворец с последним, заранее заготовленным уведомлением: «Немецкая научная экспедиция благодарит за гостеприимство и начинает плановый исследовательский полёт в восточном направлении». Формальность была соблюдена.

21:47. Старт.

Прожекторы погасли. В кромешной тьме, под светом лишь звёзд и тонкого серпа луны, заревели двигатели. Команда на земле отдала швартовы. LZ 129, тяжело нагруженный людьми, оружием, топливом и безумной надеждой, медленно оторвался от иранской земли. Он развернулся на юг и начал набирать высоту, растворяясь в тёмном небе.

Путь над океаном.

Пятьдесят часов полёта. Сначала — над пустынными берегами Белуджистана, потом — над открытым Индийским океаном. Гитлер первые сутки почти не выходил из крошечной каюты, отведённой командиру. Он спал мёртвым сном, вымотанный перелётом и нервным напряжением. Второй день он провёл, как ребёнок в музее. Его водили по отсекам, показывали штурвал, гирокомпасы, гигантские рули высоты. Он заглядывал в моторные гондолы, слушая объяснения механиков.

Но больше всего его завораживала навигация. Штурман, обер-лейтенант, показывал, как определяют положение по солнцу через секстант, а ночью — по звёздам. Линия на карте строилась не по радиомаякам (их не было над океаном), а по древним, как мир, небесным светилам.

— Так же, как древние мореплаватели, — прошептал Гитлер, глядя, как штурман сверяется с таблицами. — Финикийцы, викинги… и мы. Тот же океан, те же звёзды. Это… это прекрасно. Мы идём путём духа, а не только машины.

Он мог часами стоять у иллюминатора гондолы управления, глядя на бесконечную, тёмно-синюю равнину воды внизу и на ослепительно яркие звёзды над головой. В эти моменты его лицо теряло привычную напряжённость, на нём было почти мирное выражение изумления.

10 февраля. Кают-компания дирижабля LZ 129. Вторые сутки полёта над Индийским океаном. Время — после обеда.

Стол в кают-компании был закреплён к полу. Даже при ровном ходе корабля чувствовалась лёгкая, едва уловимая вибрация, сливавшаяся с постоянным гулом двигателей. Пахло консервированной говядиной, картофельным пюре из порошка и крепким кофе.

Гитлер, отодвинув тарелку, разглядывал разложенную на столе карту. Рядом сидели Геринг, капитан Леманн и Фабер.

— Фабер, — начал Гитлер без предисловий, тыча пальцем в зелёное пятно Индостана на карте. — Мы летим уже двое суток. Я читал отчёты, конечно. Но они написаны чиновниками. Вы же изучали это как учёный. Расскажите просто. Кто там живёт? И главное — объясните мне одну загадку.

Он поднял глаза. Взгляд его был не рассеянным, а сосредоточенным, каким бывал во время совещаний по вооружениям.

— Англичане, — произнёс Гитлер, растягивая слова. — Они грабят Индию больше ста лет. Выкачивают хлопок, опиум, чай, специи, рис. Берут налоги. А страна… не беднеет. Более того — она кормит их остров. Как так? Откуда такое богатство? В Германии за сто лет такого грабежа остались бы одни руины и голодные призраки.