Он развернулся и пошёл к своему «Опелю», где его уже ждал Вольф с блокнотом.
— Оберштурмфюрер, вам работа. Найдите через наших инженеров с железной дороги поставщика. Нужно триста, нет, четыреста килограммов ультрамарина в порошке. Сегодня же. И договоритесь об аренде двух автоцистерн для воды. И наймите людей. Много людей. У нас три дня.
6–8 февраля. Операция «Небосвод»
К вечеру 6-го на плато стояли две ржавые цистерны с водой и три десятка глиняных кувшинов, туго набитых синим порошком, пахнущим пылью. Инженер-строитель из конторы «Вольф», лысый баварец с вечно недовольным лицом, тыкал пальцем в накладные.
— Вот ваш «голубой небосвод», штурмбаннфюрер. Десять рейхсмарок за кило, включая доставку. Я, конечно, в отчёт напишу «химикаты для консервации металлоконструкций», но вы-то мне скажите — зачем?
— Для консервации металлоконструкций, — сухо ответил Фабер. — От солнца.
Работа закипела на рассвете 7-го. К дирижаблю прикатили шаткие деревянные леса, сколоченные наспех из местного тополя. На них взобрались два десятка нанятых иранцев в грязных халатах и два десятка солдат из команды дирижабля, которым нечем было заняться. Местные работники нанимались через подрядчика, и люди шли охотно — платили хорошо. В цистернах размешали густую, мутную синюю жижу. И понеслось.
А на другом конце плато, под пристальными и непонятливыми взглядами местных рабочих, унтерштурмфюрер Штайнер гонял десантную группу. Длительный простой в Тегеране был смертельно опасен — солдаты от безделья начинали глупить, ссориться. Единственным спасением была работа до изнеможения.
— Второй расчёт, на точку! Быстро! — хрипло командовал Штайнер. — Представьте, что дирижабль завис в пяти метрах над развалинами. Вам нужно закрепить его. Как?
Солдаты, потные даже в утренней прохладе, отрабатывали действия.
— Медленно! — орал Штайнер. — Вы не на пожаре. Если порвёте линь на старте, якорь не дойдёт до земли. Всё насмарку. С начала.
Рядом другая группа тренировалась с грузами. Из деревянных ящиков, набитых песком, и ручных лебёдок они собрали полигон. Задача была проста и бесконечно сложна: по команде поднять «контейнер» с земли, плавно подтянуть его к импровизированному «грузовому люку» на высоте двух метров, зафиксировать, а затем так же плавно опустить обратно. Все движения — синхронно, по счёту, с чёткими командами крановщику. Одна ошибка — контейнер раскачивался, ударялся о балку, и всё приходилось начинать сначала.
— Вы думаете, контейнеры в люк запрыгнут? — кричал фельдфебель, отвечавший за погрузку. — Каждый удар — это повреждение груза. Каждый рывок — риск для дирижабля. Ещё раз! Раз-два, выбирай! Три-четыре, стоп! Пять-шесть, закрепить стропы!
К полудню солдаты уже еле передвигали ноги. Руки гудели от работы с лебёдками, спина ныла от таскания ящиков. Но Штайнер не давал расслабиться. После короткого перерыва на похлёбку и воду начиналась отработка посадки и эвакуации.
— Ситуация: мы под огнём, нужно срочно поднять якоря и уходить. Расчёт якорной лебёдки номер один — падает условно убитым. Кто его заменяет? Второй номер, вперёд! У вас тридцать секунд, чтобы отсоединить трос. Время пошло!
Солдаты валились с ног, но мозги их были заняты одной задачей: запомнить каждый шаг, каждый жест, каждую команду.
Пока десант отрабатывал высадку и загрузку, на них сверху с любопытством смотрели красильщики. Сначала работали кистями — медленно, кропотливо, оставляя разводы. Потом, когда инженер придумал приспособить к бочкам ручные помпы и шланги, дело пошло быстрее. Синяя струя била в обшивку, растекалась, капала вниз, образуя на земле лужи цвета индиго. Люди на лесах превратились в синих демонов: краска затекала за воротники, покрывала руки и лица. Они спорили, ругались на ломаном немецком и фарси, смеялись.
Но по мере того как дирижабль менял цвет, среди иранцев росло смутное беспокойство. Они перебрасывались короткими фразами на фарси, поглядывая на огромную тень. К Фаберу подошёл пожилой рабочий с седой бородой, испачканной синим. Он осторожно коснулся руки Фабера, чтобы привлечь внимание.
— Господин, — сказал старик тихо, почтительно склонив голову на очень плохом немецком. — Ты красишь железную птицу в цвет неба. Чтобы джинны не нашли её?
Фабер медленно повернулся к нему.
— Чтобы её в небе не нашли люди, — ответил он просто. — Джинны не страшны, люди хуже джиннов.
Старик кивнул, как будто понял нечто важное. Он отошёл назад к лесам, не сводя глаз с бледнеющего корпуса.
Фабер наблюдал с земли, заложив руки за спину. Это было гипнотизирующее зрелище. Гигантская, чёткая форма медленно растворялась, теряла блеск, становилась призрачной. Носовая часть уже была матово-голубой, почти сливалась с утренним небом. Корма ещё блестела серебром.
К вечеру 8-го, за несколько часов до прилёта Гитлера, работа была закончена. LZ 129 стоял на плато невероятным, нереальным существом. Он больше не был машиной. Он был гигантским призраком, сгустком тумана, принявшим форму сигары. Даже свастики на его бортах, закрашенные тем же составом, теперь выглядели как бледные, размытые тени.
— Осталось три бочки раствора, штурмбаннфюрер, — доложил старший инженер, вытирая синее лицо тряпкой. — Куда прикажете? Выливать?
Фабер посмотрел на бочки. На густую, ещё не осевшую взвесь пигмента.
— Нет. Закатите в грузовой отсек. Это… — он на секунду запнулся, — …это для экстренного ремонта обшивки. Чтобы докрасить в полёте, если что.
Инженер пожал плечами и отдал приказ. Ему было всё равно. Бочки, издавая глухой перекатывающийся звук, вкатили в чрево дирижабля.
6 февраля. Берлин, Темпельхоф. 04:15.
На дальней стоянке, там, где бетонная полоса терялась в предрассветном тумане, стояли два «Юнкерса» Ju 52. В свете тусклых аэродромных фонарей они казались не машинами, а угрюмыми, неподвижными тенями. К самолетам подали трапы.
К первому подъехал тёмный «Мерседес», из него вышел Герман Геринг. Он был не в своём парадном белом, а в практичном серо-голубом мундире люфтваффе, без множества орденов, только Железный крест на шее. Его лицо было одутловатым от бессонной ночи, проведённой за итоговыми расчётами и подписанием приказов на экстренное использование резервного горючего. За ним, словно призраки, вышли четверо офицеров его личного штаба и шесть телохранителей из особого батальона «Герман Геринг». Их шаги по бетону отдавались глухо, без эха. Никаких слов, никаких команд. Они просто вошли в брюхо самолёта, и трап убрали.
Ко второму «Юнкерсу» подкатил чёрный «Опель-Адмирал» с затемнёнными стёклами. Из него вышел невысокий человек в простой солдатской серой шинели без знаков различия и в фуражке с опущённым козырьком, скрывавшим лицо. Это была настолько неузнаваемая, нарочитая скромность, что от неё веяло театральным, а потому ещё более зловещим эффектом. Адольф Гитлер шёл быстро, сутулясь, руки в карманах шинели. С ним были только трое: его личный врач, Теодор Морелль, с неизменным чёрным врачебным саквояжем, и два адъютанта из личной охраны СС, оба в штатском — дорогих, но неброских английских пальто. Они не окружали его кольцом, а шли чуть сзади, их глаза методично сканировали пустую стоянку, ангары, линию горизонта. Никаких прощаний, никаких взмахов руки.
Из тени ангара, не приближаясь, за этим молчаливым отъездом наблюдали двое. Йозеф Геббельс, закутанный в длинное кожаное пальто, и Генрих Гиммлер в своём неизменном пенсне и скромном мундире. Их разделяло несколько шагов, и они не обменялись ни взглядом, ни словом. Геббельс нервно покусывал нижнюю губу, его ум, привыкший к контролю над информацией, впервые сталкивался с событием, которое было невозможно освещать, обрамлять, комментировать. Он мог лишь ждать. Гиммлер стоял неподвижно, его руки были сцеплены за спиной. Его люди были на борту, его эсэсовцы из десантной группы уже ждали в Тегеране. Но сам фюрер ускользал из-под его привычной, всеобъемлющей опеки, летел в неизвестность, и эта неизвестность вызывала у рейхсфюрера СС не мистический трепет, а леденящую, сухую тревогу администратора, теряющего контроль над главным активом.
