И этот второй, новый «он», был страшнее любого надзирателя. Он был соткан из доверия Гитлера, зависти Геринга, фанатизма Гиммлера и восторга Геббельса. Он был миражом, который начал диктовать условия реальности. Отныне ему придётся играть эту роль безупречно — убеждать, вдохновлять, вести за собой — чтобы привести всех к краю той самой пропасти, с которой он надеялся их столкнуть.

Он смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Отражение смотрело назад глазами майора СС. И Фабер с ужасом понимал, что обратной дороги нет. Чтобы уничтожить монстра, ему предстояло стать его самым доверенным и уважаемым органом — мозгом, одержимым прекрасной, святой, самоубийственной целью.

----------------

** дирижабль LZ 129 — это печально известный "Гиденбург". Свое название в реальной истории он получит только в марте 1936, поэтому сейчас идет речь о нем, только как о проекте LZ 129

Всего было построено:

проект LZ 129 «Гинденбург» — сгорел в 6 мая 1937. взрыв и пожар в Лейкхерсте, США

проект LZ 130 «Граф Цеппелин». Первый полёт:14 сентября 1938 года, разобран по приказу Геринга в апреле 1940, совершил около 30 рейсов, в том числе разведовательных

проект LZ-131 — начат и не достроен. Разобран так же в в апреле 1940

3 января 1936, кабинет Зиверса в «Аненербе»

Приказ пришел не по почте и не через курьера. Фабер был вызван к Зиверсу лично.

Войдя в кабинет, он увидел на столе не бумаги, а два предмета. Никакой речи, никаких поздравлений. Зиверс, не глядя на него, указал пальцем.

— Погоны. И кортик.

На полированной столешнице лежали новые погоны чёрного бархата с двумя серебряными квадратами — «шпалами» майора СС. Рядом — узкий кожаный футляр с холодным блеском металлической фурнитуры.

— Форму закажете сами в ателье на Унтер-ден-Линден, счет оплатит ведомство. А это — носите с сегодняшнего дня.

Фабер взял погоны. Бархат был непривычно густым и глубоким под пальцами. Он снял старые погоны с одним квадратом, пристегнул новые. Движения были механическими. Разница в весе была почти незаметна, но визуально — эти два квадрата против одного — выглядели как шрам, как тавро.

Он открыл футляр. Кортик офицера СС. Рукоять из тёмного дерева, обвитая проволокой. На эфесе — орёл, сжимающий свастику. Клинок, отполированный до слепящей белизны, отразил его собственное лицо — искажённое, будто увиденное в кривом зеркале.

— Больше свободы, больше ответственности, — голос Зиверса был ровным, как констатация факта. — Теперь вы не просто исполнитель. Вы — автор плана, принятого на самом верху. Каждый ваш шаг будет подотчётен. И каждый провал — лично ваш. Не забудьте внести изменения в личное дело у секретарши.

Фабер взял футляр. Он был тяжёлым. Не физически. Тяжесть была в другом — в том, что эти два квадрата на плечах теперь были не наградой, а залогом. Залогом его участия в безумии, которое он же и запустил.

Он вышел из кабинета. В коридоре молодой унтершарфюрер, несший папки, увидел новые погоны, на секунду замер и щёлкнул каблуками, отдавая честь с новой, почтительной резкостью.

«Штурмбаннфюрер».

Теперь это было не звание. Это была маска, которая приросла к коже. И снять её было нельзя — только вместе с головой.

4–5 января 1936. Берлинская государственная библиотека. Читальный зал.

Следующие два дня Фабер провел не в кабинете «Аненербе», а за стопками газет и отчётов в главной библиотеке. Он работал методично, как и всегда, но теперь его интересовала не древняя история, а современная политическая карта. Иран.

Первое, что бросилось в глаза, — сама смена названия. Страна стала Ираном всего год назад, в марте 1935-го, по решению своего правителя, Реза-шаха Пехлеви. Газеты того времени пестрели заголовками: «Персия становится Ираном», «Возвращение к арийским корням». Для Фабера это было важно. Шах делал идеологический ход, подчёркивая арийское происхождение своего народа. Этот ход идеально ложился в русло немецкой пропаганды.

Он углубился в экономические сводки и отчёты торговых миссий. Картина вырисовывалась ясная и очень выгодная для Рейха. С 1928 по 1933 год немецкие компании, в первую очередь концерны «Сименс» и «Вольф», принимали ключевое участие в грандиозном проекте — строительстве Трансиранской железной дороги. Стальные пути протянулись через всю страну, от Каспийского моря на севере до Персидского залива на юге. Это был не просто инфраструктурный объект. Это был рычаг влияния.

Вслед за инженерами и техниками в Иран потянулись немецкие банки, торговые представительства, военные советники. Берлин вкладывал деньги, технологии, знания. Влияние Британии, традиционно сильное в регионе, начало давать трещину. Немцы вклинились в самый центр Ближнего Востока, создав себе важнейший плацдарм. Для Фабера это означало одно: в Тегеране у него будет не просто дипломатическое прикрытие. Там будет работающая немецкая сеть — инженеры, коммерсанты, офицеры связи, на которую можно опереться.

Затем он обратился к научным журналам и внутренним бюллетеням расового отдела СС. Его собственная прежняя работа — та самая, что вызывала у него тошноту, — дала неожиданные плоды. Учёные из «Аненербе», развивая его тезисы, выпустили серию статей о «расовом родстве германских и иранских народов». Теория гласила, что и те, и другие — потомки древних арийцев, разделившиеся в ходе миграций. Делалась, конечно, оговорка: северные германцы сохранили расовую чистоту и жизненную силу лучше, чем их южные сородичи, испытавшие смешение. Но сам факт «родства» был провозглашён научным фактом.

И этот «факт» имел прямые политические последствия. Фабер нашёл в дипломатических обзорах подтверждение: Реза-шах, опираясь на идею арийского родства, открыто отдавал предпочтение Германии. Немецкие товары имели льготы, немецким специалистам доверяли ключевые проекты, доступ британским компаниям, напротив, ограничивали. Шах видел в Германии противовес традиционному давлению со стороны Лондона и Москвы.

Фабер закрыл последнюю папку. В голове сложилась чёткая картина. Страна, куда его направляли, была не чужой и враждебной территорией. Она была, в определённом смысле, подготовленным плацдармом. Немецкое присутствие было сильным, местные власти — благосклонными, а идеологическая почва — удобренной теориями об общем арийском прошлом. Его миссия — мифический поиск следов древней миграции — идеально вписывалась в этот контекст и объясняла его интерес к самым глухим уголкам страны.

Ситуация облегчала работу. Но она же и настораживала. Система, в которую он встроился, работала чётко и далеко на опережение. Она уже протянула щупальца в нужный регион и создала там благоприятную для себя среду. Его отправляли не в дикую неизвестность, а на передовой край невидимой экспансии Рейха. И ему предстояло использовать все эти механизмы для того, чтобы вести Рейх в тупик.

5 января 1936, приёмная рейхсфюрера СС

Войдя по вызову, Фабер обнаружил в кабинете Гиммлера не только самого рейхсфюрера, но и двух других человек. Они стояли по стойке «смирно» у стены, в безупречной чёрной форме.

Гиммлер, не отрываясь от бумаг на столе, сделал жест рукой в их сторону.

— Для работы в полевых условиях и соблюдения протокола вам положен штат. Это — ваш личный адъютант.

Молодой человек, оберштурмфюрер СС (обер-лейтенант), щёлкнул каблуками. Его лицо было правильным, почти красивым, с холодными голубыми глазами и бесстрастным выражением. На петлицах — три серебряных квадрата лейтенанта. Он выглядел как идеальный продукт системы: выправка, взгляд, сдержанность.

— Оберштурмфюрер Курт Вольф. Будет отвечать за ваше расписание, связь, документацию и безопасность в черте города и на представительских мероприятиях.

Вольф отчеканил: