Геринг, доедавший пудинг, фыркнул:

— Потому что они неорганизованны, мой фюрер. У них нет единой воли. Как муравейник.

— Нет, Герман, — покачал головой Гитлер. — Муравейник можно разграбить дочиста. Здесь что-то иное. Фабер?

Все взгляды обратились к штурмбаннфюреру. Фабер откашлялся, откладывая вилку. Он собрал в голове факты, отсекая сложные термины.

— Ответ, мой фюрер, в самой земле и её месте в мире. Простыми словами — это самая щедрая и выгодно расположенная земля на свете. Там, где у нас в Германии — один урожай в год, а в лучшем случае два, там их три. Солнце, муссоны, плодородная почва в долинах великих рек. Рис, пшеница, бобовые, сахарный тростник — земля рождает их почти без перерыва. Англичанин может вывезти один урожай, второй, но третий уже созревает. Это неиссякаемый источник пищи.

Гитлер кивнул, прищурившись, как будто пытался представить это изобилие.

— Но едой сыт не будешь, — заметил он. — Нужны ресурсы для промышленности. Для войны.

— Они есть, — продолжил Фабер. — Индия — это перекрёсток мира. Через неё шли все торговые пути: шёлк, пряности из Китая и Островов, товары из Африки. А ещё… это сокровищница камней. Веками единственное в мире место, где добывали алмазы, — копи Голконды. Оттуда вышли легендарные камни, которые сейчас в коронах Европы. Сейчас алмазы нашли в Африке, но Индия по-прежнему полна сапфирами, рубинами, изумрудами. И не только ими. Агат, лазурит, бирюза, лунный камень, гранаты, горный хрусталь — там это не редкость, а часть культуры. Их используют не только для украшений, но и в астрологии, медицине, религиозных обрядах. И самое главное — умение с этим работать. Ювелирное искусство Индии не знает равных. Их мастера — потомки целых династий ремесленников — умеют так обработать и вставить камень, что европейский мастер только ахнет. Англичане вывозят не только сырьё. Они вывозят готовые изделия, а также заставляют местных мастеров работать на свой рынок. Это фабрика роскоши, которая работает сама по себе, на исконных традициях.

В кают-компании стало тихо. Гудел лишь мотор. Геринг забыл про пудинг, размышляя, видимо, о стоимости этого «неиссякаемого источника». Леманн смотрел на карту с новым уважением, как на схему гигантского банковского хранилища.

— И люди? — спросил Гитлер. — Кто всё это создаёт и обрабатывает? Они что, все равны в этом… изобилии?

Фабер почувствовал, как подступает самый опасный поворот. Он сделал глоток воды.

— Нет, мой фюрер. Там царит строжайший, древний порядок. Называется система варн, или, проще, каст. Она определяет место человека от рождения до смерти.

Он начал перечислять, глядя на реакцию Гитлера.

— Высшая каста — брахманы. Жрецы, хранители знаний, учителя, судьи в духовных вопросах. Это мозг нации, если хотите.

— Вторая — кшатрии. Воины, правители, администраторы. Сила и воля. Те, кто защищает и управляет.

— Третья — вайшьи. Земледельцы, ремесленники, торговцы. Те, кто создаёт богатство, кормит и одевает.

— Четвёртая — шудры. Слуги, рабочие. Обслуживают три высшие касты.

Гитлер слушал, не перебивая. На его лице играла тень мысли.

— И ниже? — спросил он наконец.

— Ниже те, кто вне каст. Далиты, ачхут — неприкасаемые. Они выполняют самую грязную работу. Система устроена так, чтобы с ними даже не соприкасаться.

Геринг хмыкнул:

— Здорово придумано. Каждый знает своё место. Как в армии. Только пожизненно.

— Именно, — сказал Гитлер. Но в его голосе не было одобрения. Была холодная оценка. Он откинулся на спинку скрипевшего кресла и замолчал на минуту, глядя в потолок, где висела карта погоды.

Тишину нарушил только ровный гул моторов и звон посуды в крепёжных сетках. Гитлер, отодвинув тарелку с консервами, смотрел в иллюминатор на бескрайнюю синеву океана. Геринг методично доедал порцию шоколадного пудинга. Фабер, сидевший напротив, наливал себе кофе из термоса. Разговор о кастах, казалось, исчерпал себя.

— Странно, — негромко начал Фабер, будто размышляя вслух, — как формы правления повторяют геометрию. Самая устойчивая фигура — пирамида.

Гитлер медленно повернул к нему голову. Геринг перестал жевать.

— Объясните, штурмбаннфюрер.

— Возьмите ту же Индию, — продолжил Фабер, помешивая ложечкой в кружке. — Или Древний Египет. Или Китай, который просуществовал тысячелетия. На вершине — одно лицо. Фараон, Сын Неба, Махараджа. Не человек — идея, воплощённая в человеке. Неизменная точка. Прямо под ним — очень узкий слой: верховные жрецы, брахманы, ближайшая родня. Мозг и воля. Ещё ниже — шире: воины-кшатрии, чиновники-мандарины. Сила и управление. Ещё шире — ремесленники, крестьяне, вайшьи. Основание. Каждый камень знает своё место. Никто не смеет выскочить из своего ряда. Такая пирамида может стоять веками. Её не сдвинешь.

— Прямо как армия, — кивнул Геринг, явно находя в этом понятную ему логику.

— Именно. Но есть и другая форма. Цилиндр, — Фабер нарисовал пальцем в воздухе. — У цилиндра нет устойчивой вершины. Его можно катить. После того как появились банкиры, заводчики, пресса, рабочие… Власть перестала быть сакральной точкой наверху. Она стала размазанной, подвижной, пирамида превратилась в неустойчивый цилиндр. Его можно «перекатывать» от одной группы к другой на выборах. Цилиндр динамичен. Демократии, республики особенно. Цилиндр легко положить на бок. Он неустойчив.

Гитлер слушал, не мигая. Геометрия власти была языком, который он понимал интуитивно.

— А Англия? — спросил он внезапно. — Англия — это пирамида или цилиндр?

— Англия… — Фабер сделал глоток кофе. — Англия — это гибрид. У них есть монарх, король-император — вершина пирамиды. Но у них же есть парламент, банки, биржа — тот самый цилиндр. Они пытаются быть и тем, и другим одновременно. Сохранить сакральную устойчивость пирамиды и динамическую гибкость цилиндра.

— Бред, — отрезал Гитлер, и в его голосе прозвучало привычное презрение. — Их король — марионетка. Он уже ничем не управляет. Это бутафория для толпы.

— Не скажите, мой фюрер, — тихо, но очень чётко возразил Фабер. Он поднял глаза и встретился взглядом с Гитлером. — У английского монарха остаётся одно право. Ключевое. Право королевской прерогативы. Право помилования.

В кают-компании стало тихо. Слышен был только гул.

— Представьте себе, — продолжил Фабер, его голос стал размеренным, как на лекции, — заседание парламента. Палата общин. Они принимают закон, который… ну, скажем, королю очень не нравится. Грозит его династии. Или просто он в дурном настроении. И вот в самый разгар дебатов в зал входят гвардейцы. С пулемётами «Льюис». Без лишних слов. Тра-та-та-та-та…

Фабер отстучал костяшками пальцев по столу, имитируя очередь.

— Всё. Тишина. Потом — конечно же, аресты стрелявших. Обвинение этих гвардейцев в государственной измене, в попытке переворота. Суд. Приговор — виселица. А на следующий день… — Фабер сделал театральную паузу. — …на следующий день появляется королевский указ. Помилование. Великодушие монарха. Всех стрелявших освобождают. Закон, конечно, провален. Оппозиция морально сломлена и благодарна за жизнь. А король? Король просто улыбается. Он использовал своё последнее, абсолютное право. И все видели, что это право — не бутафория. Это спусковой крючок. Который можно нажать один раз в столетие. Но сам факт его существования… он держит весь их «цилиндр» в рамках пирамиды. Потому что все знают: если цилиндр покатится не туда, вершина пирамиды может просто раздавить его, ссылаясь на закон, а потом — милостиво простить.