В маленьком медном джезве подали кофе. Аромат был густым, терпким, с явными нотами кардамона. Настоящий турецкий кофе. Он отпил. Горечь была сбалансированной, без привкуса цикория или желудей. Он выпил чашку медленно, чувствуя, как тепло и кофеин разливаются по уставшему телу.

5 июля 1935 г., 11:00, там же.

Ровно в одиннадцать в дверь постучали. Вошла Хельга фон Штайн. Она была в той же форме, безупречной и неудобной.

— Время прогулки, гауптштурмфюрер.

Он кивнул, встал и вышел за ней. Они спустились по каменной лестнице и вышли через боковую дверь прямо в парк.

Она не вела его. Она шла чуть сзади и сбоку, с правой руки. Её шаги были бесшумными на утрамбованной дорожке. Она не говорила, не указывала направление. Просто шла. Её присутствие было чётким, как тень в солнечный день — невидимой, но всегда на своём месте.

Фабер выбрал направление к пруду. Дорожка петляла между подстриженными кустами самшита, потом вышла на открытый газон. Трава была коротко скошена, пахла свежестью и нагретой землёй.

Он подошёл к самой кромке воды. Пруд был небольшим, берега его были аккуратно укреплены серым камнем. Вода стояла тёмная, почти неподвижная, лишь изредка рябила от всплеска рыбы или движения уток.

Те две утки плавали там же, где и вчера. Белые, с ярко-оранжевыми клювами. Они двигались неторопливо, переваливаясь с боку на бок, время от времени опуская головы под воду. Их движения были простыми и целесообразными. Поплыли, поели, поплыли дальше. Никакой спешки, никакой оглядки на берег. Они просто были здесь.

Фабер смотрел на них. Мысли в голове замедлились, выстроились в ровную, простую линию.

Эти утки. Они здесь живут. Каждый день одно и то же: вода, трава, иногда хлеб от садовника. У них есть этот пруд. Они его знают. Они в нём плавают, в нём едят. Для них он — весь мир. Им не нужно знать, что за забором — лес. Что за лесом — город. Что в городе — люди, которые решают судьбы других людей. Для них забора не существует. Их мир заканчивается краем воды и полосой травы.

Он стоял на камнях, чувствуя под ногами их прохладную шероховатость. Солнце пригревало шею сзади. Со стороны озера Ванзее доносился смутный, приглушённый ветром гул — смесь голосов, музыки, звуков летнего дня. Здесь же было тихо. Только редкий всплеск да лёгкий хруст гравия за спиной, когда Хельга фон Штайн слегка меняла позу, продолжая стоять в своей немой караульной позиции.

Фабер не думал о Гиммлере, о Гитлере, о кладе в Эрфурте. Он думал об утках. Об их простом, понятном мире. О том, как они опускают голову под воду, хватают клювом что-то со дна, и этого им хватает.

Он глубоко вдохнул. Воздух пах водой, тиной, мокрыми камнями и далёким дымом — кто-то, вероятно, жёг прошлогоднюю листву в соседнем поместье.

5 июля 1935 г., 12:10, там же.

За его спиной раздался её голос. Ровный, без эмоций, просто констатация:

— Через пятнадцать минут рекомендуется возвращаться. Полуденное солнце.

Он кивнул, не оборачиваясь. Сделал ещё один вздох. Потом развернулся и пошёл обратно по дорожке к дому. Она снова заняла своё место — сзади и сбоку. Её шаги снова замерли в такт его шагам, тихие и неотступные.

Когда они по гравийной дорожке приблизились к особняку, у крыльца их уже ждал оберштурмфюрер Фоглер. Он стоял неподвижно, но его появление здесь и сейчас было явно запланировано.

— Гауптштурмфюрер. Баронесса фон Штайнау приглашает вас в голубую гостиную на аперитив перед обедом.

Хельга фон Штайн, шедшая сзади, молча подтвердила это лёгким, почти незаметным кивком. Её функция «сопровождения» на этом этапе была завершена.

Голубая гостиная оказалась комнатой средних размеров с низкими потолками и стенами, обтянутыми шелком цвета морской волны. Мебель — тёмное дерево, обивка кресел выцвела от времени, но была безупречно чиста. Баронесса сидела в одном из них, прямая, как истукан. Перед ней на низком столике стоял хрустальный графин с золотистой жидкостью и три небольших бокала.

— Прошу, герр гауптштурмфюрер, — она негромким движением руки указала на кресло напротив. — Небольшой вермут перед едой способствует аппетиту.

Фоглер разлил напиток. Вермут был сухим, холодным, с лёгкой травяной горчинкой. Фабер сделал глоток. Баронесса не поддерживала разговор. Она сидела, глядя куда-то мимо него, в окно, где медленно проплывало облако. Молчание было не тягостным, а пустым, обезличенным. Они просто ждали следующего пункта программы.

Ровно через двадцать минут в дверях появилась та же горничная в белоснежном переднике. Она не произнесла ни слова, лишь слегка склонила голову.

— Обед подан, — констатировала баронесса, поднимаясь. Они прошли в столовую.

Стол был накрыт с холодной, музейной торжественностью. Серебряные приборы, тяжёлый фарфор с синими полосками по краю, хрустальные бокалы для воды. Никаких цветов, ничего лишнего.

Первое подали сразу: лёгкий прозрачный бульон с тонкой соломкой домашней лапши и веточкой петрушки. Просто, нейтрально, словно еда для выздоравливающего.

Горничная сменила тарелки бесшумно.

Второе было уже более основательным: небольшая порция отварной телятины под белым соусом с каперсами, с аккуратной горкой молодого картофеля в мундире и отварной стручковой фасолью. Еда была качественной, свежей, приготовленной без изысков, но с немецкой педантичностью. Вкус был чистым, почти стерильным.

На третье подали компот из ревеня, сладковато-кислый, и ванильный пудинг в отдельной креманке. Чай — чёрный, ароматный, из настоящих листьев.

Всё это происходило почти в полной тишине. Баронесса ела медленно, с сосредоточенным видом, не поднимая глаз. Фоглер, сидевший по левую руку от Фабера, молча выполнял свою роль. Еда была не удовольствием, а процессом. Ритуалом поддержания жизнедеятельности ценного объекта.

Когда чашки с чаем опустели, баронесса отодвинула свой стул.

— Надеюсь, всё было в порядке. Послеобеденный отдых сейчас наиболее полезен.

Она удалилась. Фоглер, словно получив невидимую команду, тоже встал и вышел. В столовой остались Фабер и Хельга фон Штайн, которая всё это время молча сидела в конце стола, практически не притронувшись к еде.

Она поднялась.

— Проводить вас? — спросила она ровным тоном, в котором не было ни услужливости, ни приказа, лишь констатация следующего необходимого действия.

Лестница, коридор, дверь в его комнату. Фабер вошёл и намеревался закрыть дверь, но Хельга фон Штайн шагнула за порог вслед за ним.

Она не спрашивала разрешения. Сделала несколько спокойных шагов к центру комнаты, её взгляд скользнул по стенам, по столу с бумагами и остановился на окнах. Подошла к тому, что выходило на парк.

— У вас хороший вид, — сказала она, глядя на геометрические дорожки и подстриженные кусты. Её голос в замкнутом пространстве комнаты звучал чуть громче, отчётливее. В нём не было восхищения. Это была констатация факта, как если бы она оценивала параметры стрельбища или плаца. — Зелёный цвет успокаивает нервную систему.

Она повернулась от окна к нему. Стояла ровно, руки вдоль швов. Её серо-стальные глаза внимательно, почти клинически осмотрели его лицо.

— Послеобеденный сон сейчас будет полезен. Организму требуется восстановление. Рекомендую поспать час.

Она произнесла это ровно, как врач, выписывающий рецепт. Или как тюремщик, объявляющий распорядок. Не дожидаясь ответа, развернулась и вышла, снова оставив дверь открытой. Её шаги затихли в коридоре.

Фабер медленно подошёл, толкнул дверь. Щелчок замка прозвучал глухо. Он расстегнул пуговицы мундира, стянул его с плеч и повесил на спинку стула. Сапоги снял, поставил у кровати. Галстук ослабил.

Он не стал раздеваться дальше. Лёг на спину на прохладное бельё, уставившись в потолок. Глаза закрылись сами собой, но за веками не пришла темнота. Пришло движение.

Картинки закружились, наезжая одна на другую, ломаясь и складываясь в бессмысленный, стремительный калейдоскоп.