Гитлер, отдышавшись, вытер ладонью рот.

В зале никто не смел дышать. Геббельс застыл с камерой в руках. Геринг замер, забыв о своём любопытстве. Слова фюрера, выкрикнутые хриплым, надорванным шёпотом, повисли в воздухе, как ядовитый туман.

И тут произошло то, чего не ждал никто. Гитлер, всё ещё тыча дрожащим пальцем в сторону кольца, вдруг смолк. Его лицо, багровое от ярости, внезапно побелело. Рот полуоткрылся, чтобы втянуть воздух, но вдох получился коротким, судорожным. Он схватился левой рукой за грудь, чуть левее сердца, и судорожно сжал ткань кителя. Правая рука, ища опоры, беспомощно повисла в воздухе.

— Мой… фюрер? — первым вырвалось у Геббельса, и в его голосе прозвучал неподдельный, животный страх — не за человека, а за символ, за центр всей системы.

Гиммлер, до этого стоявший с каменным лицом, сделал резкое движение вперёд, но его опередил один из адъютантов. Стул — массивный, дубовый, с высоко́й спинкой — подкатили к Гитлеру мгновенно, словно он ждал за кулисами именно этого момента. Фюрер грузно опустился на него, его плечи сгорбились, голова низко упала на грудь.

— Врача! Немедленно врача из личного штаба! — скомандовал Гиммлер, и его голос, впервые за весь день, дрогнул, но не от страха, а от ярости на непредвиденную помеху. Его безупречный спектакль власти дал трещину.

Пока дежурный врач СС, бледный как полотно, щупал пульс и суетливо доставал из чёрного чемоданчика ампулу, в зале царила паника, тщательно скрываемая ледяной дисциплиной. Чтобы освободить пространство вокруг фюрера, офицер из свиты небрежно, почти с отвращением, сгрёб рукой часть серебряных монет и слитков с края стола. Они с грохотом посыпались на пол, закатились под ноги стоящим. Никто не обратил на это внимания. Трофей, только что бывший центром вселенной, вмиг превратился в никчёмный хлам, мешающий уходу за живым идолом.

Через несколько минут, после укола, цвет постепенно вернулся на щёки Гитлера. Дыхание выровнялось. Он отстранил руку врача и медленно поднял голову. В его глазах уже не было бешенства. Был пустой, ледяной усталости осадок, а под ним — та самая, знакомая немногим, задумчивая, гипнотическая ярость, которая всегда была куда страшнее истерики.

Врач что-то тихо говорил о переутомлении, о необходимости покоя. Гитлер не слушал. Его взгляд упал на стол. Правая рука, та самая, что только что тыкала в кольцо, теперь лежала ладонью на прохладной груде серебра. Пальцы медленно, почти ласково, погрузились в неё. Он перебирал монеты, пропускал их сквозь пальцы, как ребёнок перебирает песок на пляже. Тусклый металл шелестел, позвякивал, перекатывался. В его прикосновении не было жадности коллекционера. Была странная, отстранённая заворожённость, как будто он чувствовал не вес сокровища, а вес самой истории — чужой, враждебной, но теперь физически подвластной ему.

Тишина в зале сгустилась, стала тягучей, как смола. Все ждали, когда он заговорит. Ждали приказа, крика, чего угодно.

Гитлер поднял глаза. Он смотрел не на Геринга, не на Геббельса. Его взгляд, острый и пронзительный, несмотря на минутную слабость, упёрся в Гиммлера.

— Гиммлер, — его голос был тихим, хрипловатым, но каждое слово падало, как отчеканенная монета. — Этот мусор… — он кивнул на стол, — он ведь не только в Эрфурте зарыт.

Он сделал паузу, снова пересыпая горсть монет. Звук был сухим, безрадостным.

— Они прятали веками. В каждом городе, где жили. В каждом доме. Они закапывали своё золото, своё серебро, свои… символы. — Он снова взглянул на то место, где лежало кольцо (его уже убрали, как труп). — Они думали, что спрячутся. Что отсидятся. А потом вернутся и откопают.

Он замолчал, и в этой паузе слышалось что-то древнее и страшное — не политическая целесообразность, а холодная, мифологическая убеждённость охотника, нашедшего тропу.

— Они не успеют, — тихо, почти ласково закончил Гитлер. — Мы найдём всё. До последней монеты. До последнего перстня.

Он убрал руку с серебра, отряхнул пальцы. Его лицо стало сосредоточенным, деловым. Слабость исчезла без следа, сожжённая новой, грандиозной идеей.

— У тебя есть эти приборы? Металлоискатели? — спросил он Гиммлера.

— Есть, мой фюрер. Несколько опытных образцов. На основе разработок гауптштурмфюрера Фабера, — чётко, без колебаний ответил Гиммлер, мгновенно оценив новый вектор.

— Несколько? — Гитлер почти улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Мало. Слишком мало. Мне нужно тысячи. Десять тысяч. Чтобы они гудели по всей Германии. От Рейна до Одера. Одновременно. Одна операция, один приказ, один день «Х». Чтобы они не успели перепрятать, не успели вывезти, не успели даже подумать. Мы вычерпаем их историю из-под земли. И вернём немецкому народу. Всё. Что они у него украли.

Он откинулся на спинку стула, его глаза горели холодным, методичным огнём. Приступ слабости, минуту назад казавшийся катастрофой, обернулся озарением. Частный успех в Эрфурте превратился в гигантскую, тотальную программу. Археология стала оружием массового грабежа, облечённого в патриотическую риторику.

— Разработайте план, — приказал Гитлер, уже глядя поверх голов, в будущее. — «Операция «Erntezeit» («Время жатвы»). Или… «Die Rückführung» («Возвращение»). Да. «Операция «Возвращение». Чтобы каждый фольксгеноссе знал — что было украдено, то будет возвращено. Начинайте с крупных общин. Франкфурт, Вормс, Кёльн… Берлин. Составьте списки. Мобилизуйте «Аненербе», инженеров, сапёров. Я хочу видеть график через неделю.

Гиммлер щёлкнул каблуками. В его голове уже крутились цифры, штабы, структуры. Личная обида, минутный испуг — всё было забыто. Фюрер только что дал ему мандат на беспрецедентную операцию, которая на десятилетия вперед делала СС и «Аненербе» ключевыми игроками в гигантском перераспределении собственности. Серебро на столе потускнело. Настоящим сокровищем был этот приказ.

— Так точно, мой фюрер. Будет исполнено.

Геббельс, быстро сообразив, какую пропагандистскую бомбу ему только что вручили, уже делал в блокноте пометки: «Всенародное возвращение награбленного… Ночь длинных… лопат?…».

Геринг хмурился, подсчитывая, сколько ресурсов и контроля утечёт к СС, но спорить было бесполезно. Фюрер говорил языком исторической мести, а не экономики.

Гитлер медленно поднялся со стула. Он больше не смотрел на стол с трофеем. Он смотрел сквозь стены, представляя себе картину: тысячи людей в чёрной форме с щупающими землю приборами, снующие по дворам и подвалам немецких городов. Гигантский, тотальный грабёж, освящённый высшей целью. Возвращение. Последний, решающий акт в войне с призраками прошлого, которые теперь, благодаря горсти серебра и золотому кольцу, обрели плоть и стали мишенью.

— Уберите это, — равнодушно бросил он в сторону стола, поворачиваясь к выходу. — Отправьте в переплавку. А отчёт… пусть будет кратким. Только цифры.

Приказ повис в воздухе.

На лице Геббельса, который уже мысленно видел сенсационные снимки целого клада для мировой прессы, мелькнула тень профессиональной досады. Он, как никто, понимал пропагандистскую силу цельного артефакта.

Геринг, чей практичный ум мгновенно оценил груду не в килограммах, а в потенциальных рейхсмарках на лондонском аукционе, едва заметно покачал головой. Было иррационально — превращать уникальную историческую ценность, за которую западные коллекционеры заплатили бы бешеные деньги, в безликий слиток. Но ни один из них не проронил ни слова. Стоило ли спорить из-за «еврейского хлама» с фюрером, в котором говорил уже не стратег, а одержимый, для которого физическое уничтожение символа врага было важнее любой выгоды? В его мифологической картине мира очищение огнём было единственно правильным итогом. Прагматика отступала перед потребностью в сакральном акте возмездия.