Он двинулся по тротуару, намереваясь раствориться в берлинской ночи, дойти до своей квартиры и выпить. Шаги его были ровными, сапоги чётко отбивали ритм по камню.

— Йоханн! Йоханн Фабер! Дружище!

Голос прозвучал сзади, негромко, но очень отчётливо, смягчая твердое произношение Йоганн его имени на Йоханн. Он был неестественно тёплым, почти панибратским. Фабер вздрогнул и обернулся.

Из тени угла дома, что он прошел, вышел мужчина. Невысокий, плотный, в качественном, но не парадном пальто и фетровой шляпе. В слабом свете уличного фонаря Фабер успел заметить худощавое, почти квадратное лицо с тяжёлым подбородком и маленькими, невыразительными глазами. Ничего примечательного.

Мужчина поравнялся с ним, и на его лице расплылась улыбка. Неискренняя, вымученная, как у плохого актёра, но от этого не менее опасная.

— Простите за фамильярность, унтерштурмфюрер, — сказал он, и голос его потерял дружеский тон, став ровным, деловым. Он слегка приподнял шляпу. — Оберштурмфюрер Мюллер. Генрих Мюллер. Из гестапо. Мюллер сделал крошечную паузу, давая Фаберу осознать вес этих слов. Гестапо. Принц-Альбрехт-штрассе, 8.

Ледяная игла прошла по спине Фабера. Сотрудник СД, окликающий офицера СС по имени, да ещё и «дружище»… Это было нарушением всех неписаных правил. Это было как тихий выстрел в безмолвной войне ведомств.

— Я видел ваши документы, когда оформляли ваш доступ, — продолжил Мюллер, его глаза, как два тусклых стеклышка, впились в Фабера. — Мюнхен. Родной город. Я сам оттуда. Перебрался сюда только в апреле**. — Он махнул рукой, словно отмахиваясь от берлинской суеты. — Когда всё уже поделили. Пришлось вгрызаться в чужую берлинскую глину. Увидел земляка, да ещё и в нашей организации… Не удержался. Должны же мы, баварцы, держаться вместе в этом холодном берлинском муравейнике.

— Это… неожиданно, оберштурмфюрер, — осторожно сказал Фабер, выбирая слова. — Да, я тоже из Мюнхена.

— Вот видишь! — Мюллер снова попытался улыбнуться, и это получилось у него ещё более жутко. — Я как раз собирался промочить горло. Не сойдётся ли ваш путь с моим до старой доброй пивной? Только, чур, не этой берлинской бурды. Будем вспоминать настоящее, мюнхенское. Что скажешь?

31 октября 1934 года, Берлин. 20:30.

Стеклянная дверь пивной «У трёх дубов» захлопнулась за ними, отсекая промозглый осенний ветер. Внутри пахло влажным сукном, прокисшим солодом и тоской. Мюллер, не глядя, выбрал столик в дальнем углу, спиной к стене — привычка полицейского, превращённая в инстинкт. Фабер последовал за ним, чувствуя, как каждый шаг отдаётся глухим стуком в висках. Они сняли верхнюю одежду, повесили на деревяные вешалки.

— Два тёмных, — кивнул Мюллер официанту, даже не удостоив его взгляда. Он достал портсигар, предложил Фаберу. Тот отказался. Мюллер пожал плечами, закурил сам, выпустив струйку едкого дыма в застоявшийся воздух. Его пальцы, короткие и цепкие, лежали на столе неподвижно.

Пиво принесли быстро. Пена была жидкой, желтоватой. Мюллер поднял тяжелую гранёную кружку, посмотрел на свет пену — недоверчиво, оценивающе, как эксперт на сомнительный товар.

— Ну, Йоханн, давай, за встречу — начал он

Они пригубили пиво, Мюллер сморщился.

— Согласись, не то. Это же не пиво. Это помои. Берлинские помои. — и в его голосе появились, едва уловимые нотки баварского выговора, нарочито грубоватые, домашние.

Он снова отхлебнул, сморщился — гримаса была настолько искренней, что на миг скрыла каменную непроницаемость его лица.

— Вспомни «Хофбройхаус». Настоящую тяжесть кружки. Настоящий шум, гул, который в груди отдаётся. — Он прищурился, и его маленькие, светлые глаза, словно две приплюснутые пули, впились в Фабера. — Эти здешние умники думают, что всё началось и кончилось в двадцать третьем. Раз — путч, два — провал, фюрер в тюрьме, книгу пишет. Для галочки в учебнике.

Мюллер сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе, густым от дыма и лжи.

— А для нас, мюнхенцев, это был не конец. Это было… дыхание. Дыхание, которое только разгоралось. В двадцать девятом, в тридцатом… — он медленно провёл рукой над столом, словно очерчивая невидимую линию времени. — В тридцать первом, например. Уже другая уверенность была. Уже не бунт, а… сила, которая знает, что своё возьмёт. Народ уже не кипел — он созревал. Как наше пиво в подвале. Ты ведь должен помнить, Йоханн. Ты же там был. Старый борец.

Он кивнул в сторону Фабера, точнее — на его рукав где был нашит шеврон «Alter Kämpfer». Жест был одновременно уважительным и проверочным.

— Я… — начал Фабер, чувствуя, как язык становится ватным. — Атмосферу, конечно, помню. Это не забывается.

— Именно, атмосферу! — подхватил Мюллер, и в его голосе прозвучала странная, почти учительская удовлетворённость. — А где именно ты её ловил, эту атмосферу в двадцать третьем?* у Фельдхернхалле, когда стреляли? Или у Бюргербройкеллера?

Пауза, возникшая после вопроса была очень напряженной. Фабер слышал только стук собственного сердца и далёкий грохот трамвая за стеной. Его мозг лихорадочно метался между датами и событиями "Пивного путча" 1923 года — это опасно. Там слишком много конкретики, следствия, имён погибших, маршрутов колонн. Фабер почувствовал, как сердце ушло в пятки. Он знал о путче всё — как историк. Но не как участник. Он лихорадочно рылся в памяти, выуживая детали из архивных документов и мемуаров. Выдавливая из себя энтузиазм, он начал говорить об общей атмосфере, о толпе, о чувстве исторического момента. Но когда Мюллер задал уточняющий вопрос Фабер запнулся. Ошибка была мелкой, почти незаметной для постороннего, но не для мюнхенского полицейского, который, вероятно, потом годами разбирал это дело по косточкам.

Лицо Мюллера слегка дрогнуло пониманием того, что Фабер фальшивка. Но он не стал переспрашивать. Он понял, что Фабер какой-то проект Гиммлера и ломать чужую легенду не стоит. Генрих просто медленно, почти благодушно, кивнул, отхлебнул из своей кружки.

— Да ладно, не будем о прошлом. А детали… — он махнул рукой, широким жестом, стирающим неловкость. — Детали путаются. Особенно когда столько работы с бумагами. Мы с тобой не историки, Йоханн. Мы — практики. Для нас важнее, что из всего этого вышло. А вышло — вот мы здесь сидим.

— Да… память, она такая, — пробормотал Фабер, и спрятал лицо в кружке, отхлебнув пива. — Главное — дух того времени помнить. А детали… детали путаются. Особенно когда столько лет прошло и столько работы.

Мюллер отставил кружку и наклонился через стол чуть ближе, его лицо снова стало серьёзным, голос стал тише, доверительнее. Ловушка захлопнулась беззвучно. Фабер даже не понял, провалился ли он в неё полностью или лишь задел края. Но Мюллер давить, срывая полностью маски не стал. Свой человек в окружении Гиммлера Мюллеру был гораздо ценнее, чем правда, что Йоганн Фабер не совсем тот человек, за которого себя выдает.

— Вот видишь, Йоханн, мы с тобой одной крови. Не по бумажкам, а по духу. Прагматики. Я тут в Берлине смотрю — кругом одни идеологи да мечтатели. Гиммлер со своими рыцарями-призраками, твой Вирт с духами из земли… Они могут не понять чего-то настоящего, ценного. — Он сделал многозначительную паузу. — Если ты или твой отдел найдёте что-то… значимое. Не только черепки. Что-то, что может повлиять на… на текущие дела. На понимание истории. Ты понимаешь? Неси сначала мне. Земляку. Я помогу это правильно преподнести. Осторожно обойти острые углы. Чтобы твоя находка пошла на пользу Рейху, а не утонула в бюрократии или не была извращена этими… снобами с Принц-Альбрехт-штрассе.

Это было предложение о шпионаже. Прикрытое заботой о «земляке» и «пользе Рейха». Мюллер вербовал его в свою сеть внутри СС. Делал своим агентом.

— И, кстати, Йоханн, раз уж мы заговорили по-дружески, — Мюллер откинулся на спинку стула, его лицо снова стало непроницаемым. — Эта твоя антропометрия… эти черепа, размеры. У тебя же там будут некие… идеальные параметры? Нордические?