Дождь продолжал стучать в стекло. Живот скрутило от голода. Мысли бились, как мухи в банке: Трир, золото, меняла, риск, полиция, гестапо…

Стоп. Это путь к виселице. Наивный путь. Появление неизвестного в небольшом городе с инструментами, уход копать на пустырь и последующий отъезд — это первое, на что обратят внимание местные и полиция. Особенно в 1934 году, когда везде бдят и доносят.

Далее 18 кг золота — это не горсть монет. Это тяжеленная, невероятно ценная ноша. Спрятать её в гостинице, а тем более везти с собой в Берлин в чемодане — невероятный риск. Даже если он обменяет пару монет у ростовщика, происхождение золота останется «грязным». При первой же серьёзной покупке или попытке положить деньги в банк начнутся вопросы.

Нужно было думать как житель этого времени, с его документами, его прошлым. Какая-то мысль не давала покоя. Что-то он упускал…

Он резко повернулся от окна, подошёл к столу, где лежали его паспорт и трудовая книжка. Иоганн Фабер. Мюнхен. Начал заново шарить по всем карманам.

В кармане пиджака он нащупал то, что сначала принял за монету, а только сейчас понял, что монета лежала бы в кошельке с остальными, да и не имеет острых углов. Ключ. Маленький, почерневший от времени ключ от почтового ящика, с выбитым на нем номере. И этот ключ был в кармане пиджака, который висел на стуле, когда он проснулся в этой комнате. В этом времени часто арендовали ячейку "до востребования" в почтовом отделении. Он решил обойти ближайшие.

Дождь перестал идти, небо было серым, как грязная вата. Он нашёл почтовое отделение на соседней улице. Внутри почтового отделения пахло пылью, клеем и сыростью. Ряды маленьких стальных дверок с цифрами. Он нашёл номер, совпадающий с цифрой, выцарапанной на ключе. Вставил. Повезло с первого раза. Дверца открылась с глухим щелчком.

Внутри ячейки лежало несколько конвертов. Реклама мыла. Счёт за электричество из Мюнхена, датированный августом. И одно толстое, официальное письмо из Münchner Bank (Мюнхенского городского банка).

Сердце ёкнуло. Он сунул конверт во внутренний карман и быстрым шагом вернулся в пансион. В комнате, дрожащими от холода (или от волнения) пальцами, вскрыл его.

Бланк. Сухой, канцелярский язык.

«Уважаемый герр Иоганн Фабер!

В связи с кончиной вашего дяди, господина Эрнста Фабера, и в соответствии с его завещательным распоряжением от 15 июня 1932 года, мы уведомляем вас об открытии в вашу пользу наследуемого вклада…»

Дальше шли цифры. Не баснословные. Но для человека, сидящего в холодной комнате с пустым кошельком, они звучали как божественная музыка. Внизу — приписка:

«Счёт был переведён в Berliner Handels-Gesellschaft (Банк Берлинской торговой компании), в связи с переездом вкладчика (то есть его самого, Иоганна). Для получения доступа необходимо личное присутствие с документами».

Фабер опустил письмо. Дядя Эрнст. Интересно, кто это? Почему-то представился образ: седой, суровый слесарь-инструментальщик, холостяк, живший в крохотной съемной квартирке. Они не были близки. Но старик, видимо, больше не имел никого, кроме Йоганна.

Он не просто человек, а человек, у которого есть банковский счет. И, возможно, там есть какие-то накопления. Это меняло всё. Он сложил письмо, спрятал его в паспорт. Голод всё ещё сосал под ложечкой.

Он снова сел, но теперь уже не с отчаянием, а с холодным, сосредоточенным расчётом. Он располагал легальным, небольшим, но реальным капиталом. Этого хватит. Хватит, чтобы прожить полгода-год скромно, но не голодая. Хватит, чтобы купить приличную одежду. Хватит, чтобы оплатить публикацию научной статьи в хорошем журнале. Хватит, чтобы съездить на раскопки, представиться местным властям не нищим бродягой, а берлинским исследователем с собственной скромной, но существующей финансовой базой.

Трир отпадал. Не сейчас. Это было глупо, как выстрел в темноте. Теперь у него был фундамент, на котором можно было строить легальную карьеру. Путь был иным. Банк. Получить деньги. Одеться. Снять комнату получше. Потом вступить в "Общество", чтобы получить легальное разрешение вести раскопки. Потом Борсум. Вложить часть денег в создание своего имени: статьи, скромное, но профессиональное экспедиционное снаряжение, проезд, небольшие гонорары местным помощникам. Найти клад легально. Получить славу и уже куда более серьёзные, тоже легальные деньги от государства. И только потом — Трир. Когда он будет доктором Фабером, сотрудником «Аненербе», человеком с безупречной репутацией. Тогда он сможет приехать туда с мандатом и выкопать золото, не сильно скрываясь. И уже тогда, пользуясь своим положением, аккуратно, по крупицам, создать себе тот самый «чёрный фонд».

Через час он стоял у массивных дверей банка. Здание дышало солидностью: гранит, полированная латунь ручек, высокие окна. На нём был его единственный приличный пиджак, старательно вычищенный щёткой. В руках — документы. Внутри всё сжималось от страха, который он уже успел подцепить от жителей Германии 1934 года — страха, что в любой бумажке найдётся ошибка, обвинят в подлоге. Результат может быть печальной — исправление в трудовом лагере. «Arbeit macht frei» ("Труд делает свободным")

Его встретил молодой, но невероятно чопорный клерк в безупречном воротничке и манжетах. Взгляд был вежливым, но безразличным, как у автомата.

— Чем могу служить?

Фабер положил на стойку паспорт и письмо из банка.

— Иоганн Фабер. Мне нужно получить доступ к вкладу, переведённому из Мюнхена.

Клерк взял документы, скрылся за дверью вглубь конторы. Минуты, которые Фабер провёл, глядя на узор паркета и слушая тиканье огромных напольных часов, показались вечностью. Мысли метались: «А вдруг дядя был в долгах? Вдруг счёт арестован? Вдруг они заподозрят…»

Клерк вернулся. На его лице не было ни тени подозрения, только деловая усталость.

— Всё в порядке, герр Фабер. Перевод подтверждён. Вам необходимо лишь подтвердить личность и оставить образец подписи. — Он протянул журнал. Фабер расписался, стараясь повторить неуклюжий росчерк из паспорта. Клерк сверил, кивнул. — Сумма на вашем текущем счёте составляет две тысячи четыреста двадцать семь марок и восемьдесят пфеннигов. Проценты начисляются ежеквартально. Желаете снять часть?

Сердце Макса отстучало победную дробь. Он не просто подтвердил свою личность. Он легализован в финансовой системе Рейха. Это была первая, самая важная его победа. На счете сумма, которой хватит на год очень скромной жизни.

— Да. Я хотел бы снять… — он быстро прикинул в уме. — Четыреста марок.

— Как удобно: крупными купюрами или частью мелочью для повседневных расходов?

— Две сотни крупными. Остальное — помельче.

Клерк снова удалился и вернулся с пачкой банкнот. Новенькие, хрустящие рейхсмарки с орлами. Фабер пересчитал их под бесстрастным взглядом клерка, сунул во внутренний карман пиджака. Тяжесть бумаг была приятной, обнадёживающей.

— Всё верно. Рады были помочь. Счастливо оставаться, герр Фабер.

Фраза «счастливо оставаться» прозвучала иронично. Теперь он мог не «оставаться», а двигаться.

Первым делом — еда. Он зашёл в неброское, но чистое кафе неподалёку. Заказал суп, шницель с картофелем, чашку настоящего кофе и кусок яблочного штруделя. Ел медленно, смакуя каждый кусок, побеждая физическую слабость. Это была не просто трапеза, это был ритуал возвращения к жизни.

Затем — облачение в новую кожу. Район вокруг Александерплац кишел лавками и барахолками. Он обходил их одну за другой, прицениваясь. Портфель нашёлся быстро: поношенный, но из добротной кожи, с надёжным замком. За ним последовал тёмно-серый плащ с пелериной, почти новый — находка, скрывающая мешковатый пиджак и придающая силуэту строгость.

— Костюм? — спросил он у болтливого торговца, продавшего ему плащ. — Мне нужен приличный костюм. Готовый.