Он понял. Без документов — задержание, Дахау, смерть в каменоломнях под кличкой «бродяга». Его личность, его единственная легальная оболочка в этом времени, была изъята. Он стал невидимкой, призраком, существующим лишь по милости тех, кто держал его бумаги.

Хозяйка, фрау Хельга, видела этот визит. С тех пор её отношение заморозилось окончательно. Она не просто боялась — она знала. Знакомые из полиции или партии нашептали. Её пансион оказался под колпаком, а этот тихий доктор оказался не тем, за кого себя выдавал. Теперь завтрак был актом молчаливого террора. Она ставила тарелку так, чтобы не коснуться его руки, отходила к окну и смотрела на улицу, демонстративно повернувшись спиной. Её молчание кричало: «Убирайся. Умри. Исчезни из моего дома.» Её страх был страшнее ненависти — он был холодным, практичным желанием избавиться от источника опасности.

Фабер чувствовал себя узником дважды: без документов и под прицелом этого страха. Он читал газеты, слушал радио, пытался угадать по косвенным признакам, что происходит с его находкой. Тишина. Абсолютная. Клад в Борсуме словно провалился сквозь землю. Он понимал — его переваривают. Готовят новую версию, в которой не будет места его осторожным словам о торговле.

Утром 6 ноября в дверь постучали. Не три вежливых стука хозяйки, а два резких, отрывистых удара костяшками пальцев.

Фрау Хельга открыла дверь на цепочку, потом распахнула её полностью, резко отскочив в сторону, как от прокажённого. В коридоре стоял курьер СС. Молодой парень в чёрной шинели и фуражке, с портфелем в руке. Его лицо было безразличным, как у машины по доставке.

— Иоганн Фабер?

— Я.

— Я за вами. Собирайтесь. Через пять минут выезжаем.

Он не вошёл в комнату, остался на пороге, дав понять, что это не просьба.

Фабер кивнул. Его сердце глухо колотилось под рёбрами. Он взял лишь шляпу и свой кожаный портфель с бумагами. Остальное — одежда, книги — осталось лежать на комоде и стуле. Курьер бросил беглый взгляд на комнату, не видя в ней ничего ценного.

— Идёмте.

Фабер вышел в коридор, притворив за собой дверь. Он обернулся. Фрау Хельга стояла в дальнем конце коридора, прижав руки к груди. В её глазах было не просто облегчение — ликование. Наконец-то её избавят от этой опасности, увезут, как мусор.

— Вернусь вечером, — тихо сказал он, не зная зачем.

Она не ответила. Только её взгляд стал ещё более ледяным, словно говорил: «Не смей.»

На улице у тротуара ждал чёрный служебный «Опель». Курьер открыл заднюю дверь. Фабер сел. Курьер сел за руль, завёл мотор. Машина тронулась.

Они ехали по пустынным утренним улицам. Курьер не произнёс ни слова. Фабер смотрел в окно на проплывающий Берлин. Этот город больше не был для него местом работы или прошлого. Он был лабиринтом, в центре которого находилась чёрная дыра на Принц-Альбрехт-штрассе.

Через двадцать минут они подъехали к массивному серому зданию. Ворота охраны пропустили автомобиль после того, как курьер показал бумагу. Во внутреннем дворе он остановился, выключил двигатель.

— Вам туда, — он кивнул на подъезд с вывеской «Вещевое довольствие». — Вас ждут.

Фабер вышел из машины. Дверь захлопнулась. «Опель» сразу же тронулся и уехал, оставив его одного. Холодный ноябрьский ветер ударил ему в лицо. Он стоял посреди двора штаб-квартиры СС, без документов, с портфелем в руке, и ждал, когда его начнут переделывать.

В служебном помещении на первом этаже штаб-квартиры СС пахло кожей, машинным маслом и лаком для пола. Фабер стоял у стойки. Перед ним сидел унтер-офицер вещевого склада. Унтер-офицер не поднял глаз, когда Фабер вошел.

— Фамилия.

— Фабер. Иоганн Фабер.

Унтер-офицер провел пальцем по списку в толстой папке.

— Фабер… Так. Унтерштурмфюрер. Принят в распоряжение общества «Аненербе». Форма положена по чину.

Он повернулся к стеллажам, снял с вешалки комплект формы. Черный китель, черные брюки с лампасами, фуражка, коричневая рубашка, черный галстук. Все новое, жесткое. Положил на стойку.

— Примеряйте. Кабинет для переодевания слева.

Фабер взял форму. Ткань была тяжелой и холодной. Он прошел в указанную дверь. Это была маленькая комната с голыми стенами и скамьей. Он снял свой гражданский пиджак, повесил его на крюк. Потом надел рубашку. Ткань грубо терла кожу. Он застегнул пуговицы на манжетах, поправил воротник. Потом надел брюки. Они сидели не по размеру — были немного широки в бедрах и длинноваты. Китель надевался туго. Плечи лежали неправильно, спина топорщилась. Он застегнул пуговицы. Надел фуражку. Она была чуть велика и сползала на лоб. Он посмотрел на себя в маленькое зеркало на стене. В отражении стоял незнакомый человек в мешковатой, нелепой черной форме. Он поправил фуражку. Отражение повторило движение. Это не я, — промелькнуло в голове. Это манекен. Грубая, неуклюжая заготовка.

Он вышел к стойке. Унтер-офицер осмотрел его, будто оценивая товар.

— Брюки длинны, китель в плечах широк. По фигуре не сидит. — Он положил перед Фабером на стойку несколько предметов: две черные суконные петлицы в форме ромбов с серебристыми рунами «зиг», два погона с черным подбоем и двумя тонкими серебристыми шнурами-«усиками», широкий кожаный ремень с массивной пряжкой.

— Знаки различия, ремень, Шеврон «Alter Kämpfer» («Старый борец»)**.

Сами будете всё пришивать и прикреплять?

Фабер растерянно посмотрел на мелкие детали. Петлицы, погоны, куда что крепится, под каким углом, на каком расстоянии… Он не знал.

— Вижу, что нет, — без эмоций констатировал унтер-офицер. — Штатскому ученому это непривычно. У меня есть человек. Солдат из хозвзвода. За два часа подгонит брюки, ушьет китель по фигуре, все знаки пришьет по уставу, форму вычистит и отгладит. К приходу к начальству будете как с иголочки. Но это не за казенный счет.

— Сколько? — спросил Фабер, сразу поняв намек.

— Десять марок. Сюда входит и его работа, и мое… содействие в оформлении приемки.

Фабер молча достал из кошелька банкноту и положил на стойку. Унтер-офицер сделал ее исчезнуть одним движением. Вызванный солдат молчаливо снял мерки с Макса, забрал форму, сапоги и так же молчаливо ушел. Схема, как понял Макс, была здесь отработана и не требовала комментариев.

— Отлично. Пройдете в коридор, третья дверь направо, там посидите. Через два часа будет готово.

Через два часа Фабер снова стоял в том же помещении. Форма лежала на стойке, но теперь это было другое дело. Брюки были аккуратно подшиты. Китель сидел идеально, подчеркивая плечи и не образуя складок на спине. На воротнике ровно, под правильным углом, были пришиты черные петлицы с блестящими рунами. На плечах — аккуратные погоны унтерштурмфюрера. Фуражка отрегулирована по размеру.

— Примеряйте, — сказал унтер-офицер.

Фабер снова прошел в каморку. На этот раз, когда он надел форму и посмотрел в зеркало, его ждал шок. Отражение было безупречным. Строгий, подтянутый офицер СС. Человек из пропагандистских плакатов. Он машинально надел ремень, затянул его. Форма не давила и не тянула. Она просто была. Она стала его второй кожей, и эта кожа была чёрной и холодной.

Он вышел. Унтер-офицер кивнул, удовлетворенный. — Теперь вы в форме. Следуйте за мной.

Они вышли из склада и поднялись по лестнице на второй этаж. Унтер-офицер постучал в одну из дверей.

— Войдите, — голос за дверью был ровным, без интонации.

Унтер-офицер открыл дверь, впустил Фабера и остался в коридоре.

Кабинет был небольшим. За простым столом сидел Вольфрам Зиверс. На нем была такая же черная форма, но с другими, старшими петлицами. Он взглянул на Фабера, и его взгляд на секунду задержался на безупречном покрое кителя и ровных погонах. Кажется, он оценил эту опрятность, этот акт правильного подчинения правилам.