— Понимаю, рейхсфюрер, — кивнул Диверсия. — Существует риск. Местные власти уже оповещены. Свидетели есть. Информация может получить самостоятельное распространение в нежелательном ключе.

Гиммлер несколько секунд молчал. Он смотрел в окно, на серое небо Берлина.

— Исправлять ситуацию нужно на месте. И немедленно. Авторитетом, который не оспорит ни местный бургомистр, ни этот идеалист Вирт. Нужно изъять находку. Нужно скорректировать трактовку. Нужно дать четкие инструкции тому, кто будет работать с этим дальше. Фаберу.

Он повернулся к Зиверсу.

— Я выезжаю сам. Подготовьте два автомобиля и мотоциклетный эскорт. Маршрут: Берлин — Борсум. Выезд через час. Вы поедете со мной. Возьмите все документы по этому делу и два партийных билета из резерва. Старые номера.

— Слушаюсь, рейхсфюрер, — Зиверс сделал заметку в блокноте. — Будет ли необходимость в дополнительных мерах на месте? Изоляция?

— Оберштурмфюрер Краузе уже выполнил эту задачу. Мы закончим начатое.

Гиммлер снова взглянул на телеграмму.

— Торговые связи… Нет. Это будет трофей. Трофей эпохи Великого переселения народов. Победа, а не диалог. Понятно?

— Совершенно понятно, рейхсфюрер.

— Хорошо. Вы поедите со мной. Действуйте.

Зиверс вышел из кабинета. Он отдал тихие распоряжения секретарю, затем отправился готовить документы. Через пятьдесят три минуты кортеж покинул двор штаб-квартиры СС и взял курс на запад.

Фабер задумался о кладе. О римских профилях на монетах. Он представлял, как эта информация будет обработана в Берлине. Кому она попадёт? Что они увидят? Угрозу простой, ясной истории о диких германцах, победивших цивилизацию? Или возможность?

Он не знал. Он мог только ждать. И курить. И слушать, как за стеной Вирт бормочет себе под нос, строя планы славы, не понимая, что он уже стал подопытным объектом в чужом эксперименте.

Сумерки опустились на Борсум быстро. Серое небо потемнело, в окнах засветились тусклые огни. Фабер уже почти не различал лицо жандарма на лавочке, только красную точку его трубки в темноте.

И тогда он услышал новый звук.

Сначала далёкий, накрапывающий, как начало грозы. Потом ближе, чётче — рокот нескольких моторов. Не грузовой, а ровный, мощный гул автомобильных двигателей.

Жандарм на улице вскочил, отбросил трубку, выпрямился, вглядываясь в темноту.

Рокот нарастал, заполняя собой всю улицу, заглушая все другие звуки. Потом на повороте показались огни — сначала один яркий луч, потом ещё два. Из темноты выплыли мотоциклы. Два мотоцикла с колясками. На них сидели люди в чёрных плащах и касках. За мотоциклами шли два больших чёрных автомобиля. «Мерседесы», такие же, как у Краузе, но более длинные, более внушительные.

Кортеж двигался не спеша. Мотоциклы остановились у гостиницы, заняв позиции по обе стороны от входа. Автомобили подкатили вплотную. Моторы заглохли.

Наступила тишина. Двери первого автомобиля открылись. Из него вышли двое — офицеры СС в шинелях, с портфелями. Третий — оберштурмфюрер Краузе, встречал их, вскинул руку в приветствии. Что-то тихо сказал одному из вновь прибывших, тот кивнул.

Затем открылась задняя дверь второго автомобиля. Сначала на тротуар ступила нога в чёрном лакированном сапоге. Потом появилась вся фигура. Невысокий, сутуловатый человек в шинели рейхсфюрера СС, с пенсне на тонком шнурке. Генрих Гиммлер.

Он не оглядывался по сторонам. Он не смотрел на жандарма, который замер в струнку, забыв дышать. Его взгляд, быстрый и цепкий за стёклами очков, скользнул по фасаду гостиницы, оценил обстановку на улице, и остановился на фигуре Краузе, ждавшего его в двух шагах.

Гиммлер что-то коротко спросил. Краузе так же коротко ответил, кивнув в сторону гостиницы. Один из офицеров что-то сказал, указывая на ратушу.

Гиммлер кивнул, сделал небольшой жест рукой. Он отдал тихий приказ, даже не повысив голоса. Потом развернулся и, в сопровождении двух офицеров и Краузе, направился к зданию почты или ратуши — в темноте Фабер не разобрал. Его шаги были быстрыми, мелкими, но уверенными. Он шёл, как хозяин, прибывший осмотреть новое, неожиданно важное владение.

На улице остались мотоциклисты и водители. Они не курили, не разговаривали. Они просто стояли на своих местах, образуя живой периметр. Их неподвижность была страшнее любой суеты.

Фабер отступил от окна. Он больше не курил. В комнате было холодно, но он чувствовал, как по спине ползёт липкий пот. Он видел это своими глазами. Машину. Машину власти. Она приехала сюда, в эту глухую деревню, потому что он выкопал из земли несколько горстей серебра. Она приехала, чтобы решить — что эта находка означает, и что делать с теми, кто её нашёл.

За стеной было тихо. Вирт тоже, наконец, замолчал.

Их пришли забрать через час. Не жандарм, а один из офицеров, прибывших с Гиммлером. Молодой, с бесстрастным лицом.

— Герр доктор Фабер. Герр доктор Вирт. Рейхсфюрер СС вас ожидает. Прошу следовать за мной.

Внизу, в прихожей, хозяйка гостиницы смотрела на них испуганными глазами и не сказала ни слова.

На улице стоял тот же офицерский «Мерседес», что привез Гиммлера. Их усадили в салон. Машина медленно проехала по встревоженному городку и остановилась у ратуши. Внутри было непривычно ярко освещено — видимо, включили все лампы. В том же кабинете, где лежал клад, теперь было по-другому. На столе горела мощная настольная лампа под зеленым абажуром. Она выхватывала из полумрака лишь стол и лица. Клад был накрыт тем же сукном. За столом сидел Генрих Гиммлер. Он читал какие-то бумаги — вероятно, отчет Краузе и опись Фабера. Рядом стояли два офицера. Краузе был у двери.

Гиммлер не сразу поднял на них глаза. Он дочитал страницу, аккуратно положил листы в папку. Потом снял пенсне, протер стекла носовым платком, снова нацепил на нос. Только тогда он посмотрел.

— Герр доктор Фабер. Герр доктор Вирт. Прошу прощения за ваш домашний арест. Садитесь.

Его голос был негромким, почти мягким, но в нем не было ни теплоты, ни приветливости. Это был голос чиновника, приступающего к делу.

Фабер и Вирт сели на два стула, стоявшие по другую сторону стола. Фабер чувствовал, как свет лампы бьет ему прямо в глаза. Гиммлер сидел в тени.

— Итак, — начал Гиммлер, обращаясь к Фаберу. — Вы проделали образцовую работу. Методично, как и указано в ваших отчетах. Мой сотрудник подтверждает. Вы действовали абсолютно правильно, привлекая свидетелей. Это похвально.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

— Теперь расскажите мне как специалист. Без эмоций. На основании чего вы сделали предварительный вывод о датировке? Вот этих, например.

Он приподнял край сукна, не глядя, ткнул пальцем в одну из монет.

— По профилям императоров, рейхсфюрер, — четко ответил Фабер. Его голос звучал ровно, как на лекции. — Август, Тиберий. Надписи. Стиль чеканки. Это позволяет датировать первую половину первого века нашей эры.

— И что, по вашему профессиональному мнению, делали римские монеты первой половины первого века нашей эры здесь, в Нижней Саксонии? — Гиммлер спросил это так, как будто спрашивал о погоде.

Фабер почувствовал, как внутри все сжалось. Ловушка.

— Наиболее вероятная гипотеза — торговые связи, рейхсфюрер. Опосредованный обмен. Римские товары, в частности серебро, высоко ценились у племенной элиты. Через цепочку посредников они могли попадать далеко за лимес.

— Торговля, — повторил Гиммлер задумчиво. Он повернулся к Вирту. — А вы, герр доктор Вирт? Вы согласны?

Вирт, до этого момента молчавший и напряженный, оживился.

— Торговля — лишь поверхностный слой, рейхсфюрер! Эти монеты — свидетельство глубинных процессов! Контактов цивилизаций! Наши предки не были изолированы. Они были частью великих исторических потоков! Они брали у Рима материальное — металл, технологии, но дух, нордический дух, оставался непоколебим! Этот клад — возможно, сокровище вождя, который понимал силу Рима и использовал ее для укрепления своего народа!